— О, привет, Юль. Да, утро не задалось.

Я покосился на удаляющуюся спину Ленки. Прибавил шагу.

— Слушай, — сказала Юля, пристраиваясь рядом. — Я насчёт репетиторства. Ты не сердись на маму. Она сказала — даже узнавать не будет.

— Да брось. Всё нормально. Я уже другие варианты нашёл.

— Правда? — она бросила на меня быстрый взгляд поверх очков. — Ну и слава богу.

Помолчали. Потом она всё-таки добавила — видно, её эта тема не отпускала:

— Понимаешь, тут же всё по знакомству. А репетитор — это ж деньги.. Мама говорит, это как бы незаконно. Она связываться не хочет.

Я кивнул.

— Правильно не хочет. С таких вещей у серьёзных людей серьёзные неприятности бывают. Мама твоя умная.

— Она в горисполкоме работает. Много слышит.

Я кивнул ещё раз. Мамы в горисполкоме в 85-м — это хороший компас. Даже если пока непонятно, куда он показывает.

Мы шли молча секунд десять. Потом я спросил — просто чтобы заполнить паузу, а может, потому что глаголы в голове не шли:

— Юль, объясни. Зачем они везде суют это «it»? «It is raining». Дождь идёт — и всё. Зачем «it»? Что за подлежащее, которое ничего не значит?

Юля остановилась. Посмотрела на меня с лёгким удивлением. Потом засмеялась — коротко, искренне.

— Учительница говорит — не ищи логику. У них так принято, у нас — иначе. Запоминай как есть.

— А ты сама как думаешь?

Она на секунду задумалась. Очки съехали на кончик носа — поправила.

— Ну... они, наверное, любят, чтоб у предложения всегда что-то было в начале. А у нас и без начала нормально — «Дождь идёт», и всё понятно. Языки просто разные.

— Логично.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать, — как смотрят люди, которые слышат от тебя что-то чуть более взрослое, чем ожидали.

— Странный ты, Пахомов.

— Все так говорят.

— Все — это кто?

— Неважно. Куча народу.

Она фыркнула. Не стала допытываться.

Мы шли и разговаривали. Про английский. Про то, правда ли в немецком ещё сложнее — Юля уверяла, что правда, у них там артикли три, и каждый по шесть форм. Про то, можно ли вообще выучить язык, не побывав в той стране.

Юля говорила коротко и по делу. Не красовалась, не набивала цену. Из тех, кто сначала думает, потом открывает рот.

С ней было хорошо идти. Не надо ничего держать — ни позу, ни дистанцию, ни лицо. Лена — это спектакль. С Леной всегда сцена, всегда публика, всегда свет рампы. А с Юлей — просто дорога в школу.

Я не заметил, как кончились дворы, потом перекрёсток, и мы уже у школы.

Звонок ударил резко,

Мы переглянулись — и рванули бегом.

Про Ленку я вспомнил только у дверей класса.

Она стояла там, прислонившись к стене, — с видом человека, который давно всё понял, смирился и теперь молча ждёт конца света. Специально ждала. Чтобы я подошёл, увидел, прочувствовал.

Наши взгляды встретились. Она медленно перевела глаза на Юлю. Многозначительно.

А Юля, проходя мимо, махнула мне рукой — быстро, по-свойски, — сказала «пока» и скрылась в своём классе. Лену она не заметила.

Я сделал вид, что не заметил. Вошёл в класс первым, сел, достал тетрадь, открыл на нужной странице.

Вылетая из школы на тренировку, я на ходу лихорадочно шарил по карманам — завалялись ли две копейки? Надо было позвонить Кате из автомата, договориться ещё об одном дополнительном уроке.

Все мысли о репетиторстве вылетели из головы, когда я наткнулся на них.

Возле крыльца стояло трое.

Фофан — тот самый урод, который тряс деньги с мелюзги неделю назад. Лицо, не облагороженное интеллектом ни разу в жизни, светилось самодовольством мелкого хищника,Табаки твою мать.

Рядом — здоровый лоб под два метра, лет двадцати, со взглядом человека, которого жизнь уже хорошо пожевала . Лом. Видимо, старший брат — похож, только крупнее и явно тоже не блещет .

И третий.

Невысокий. Крепкий. Азиатские черты. В нашем городе корейцев хватало, этим никого не удивишь. Но этот выделялся. Взгляд умный, холодный, абсолютно непроницаемый. Хрен ты что прочитаешь по такому лицу. Настоящий покер-фейс.

Сердце ухнуло вниз, потом забилось быстро-быстро — адреналин разошёлся по телу за секунду. Я мгновенно расставил метки: Фофан — шелупонь, инстинкты без мозгов. Лом — танк, его работа давить массой. А вот кореец — реальная угроза. Тот, кто думает. Тот, кто решает.

С такими или договариваются, или гасят первым. Другого варианта нет.

— Ты, что ль, моего брата избил? — прохрипел Лом, делая шаг ко мне.

Глаза налитые кровью — мутные, пустые, опасные именно своей пустотой. Такой и нож воткнуть может не задумываясь. Не из злобы — рефлекс сработал. Мозгов нет, только реакция.

Он оглянулся по сторонам — не из страха, из привычки.

— Пошли-ка, поговорим...

И тут моё лицо само собой начало улыбаться.

Этому учили в той жизни — ребята бойцы пограничной службы с реальным опытом из Иерусалима. Улыбка сбивает с толку. Террорист , идущий на тебя с ножом, видит улыбку — и на долю секунды зависает. Почему он не боится? Что он знает такого, чего не знаю я? Эта секунда — твоя.

Я смотрел в мутные глаза Лома и скалился. Тело пружинило — ноги чуть согнуты, вес вперёд, руки расслаблены. Только снаружи.

Кореец за его спиной чуть прищурился. Он, в отличие от Лома, что-то считал. Анализировал.

Вот это было страшно.

Не Лом с его мутными глазами. Этот — с умными.

— Вас трое, я один. — Я не шелохнулся. — И что? Брата твоего я избил за дело. Он с малышни у кинотеатра копейки трясёт. С моего брата в том числе. Ещё раз тряхнёт — ещё раз огребёт.

Лом дёрнулся. Не привык к такому отпору. Замахнулся — я подобрался для контратаки — но он снова зыркнул по сторонам и медленно опустил руку. Соображает всё-таки.

— Ты чё, борзый такой?

— Нормальный.

— Спокойно, — подал голос кореец.

Он вышел из-за спины Лома — медленно, без суеты. Встал рядом, сложил руки. Не угрожающе — просто поставил себя.

— Ты ж возле «Восхода» часто ходишь? — сказал он почти дружелюбно. — Мы тебя там вычислим. Не сейчас — так потом. Понимаешь?

Я смотрел ему в зрачки. Не отводил. Нельзя.

— Ловите. А я буду ловить вас. По одному. «Восход» — место людное, вам там работать, мне — вас там ждать. Идёт?

Лицо корейца пошло красными пятнами. Первый раз за всё время мелькнуло что-то — злость, которую он не успел спрятать.

— Да ты ох...ел вообще, чёрт!

— Прикрываешь этого козла? — я кивнул на Фофана. — Это твой уровень?

Короткая пауза. Нехорошая.

— Ты мне предъяву катишь? — тихо спросил кореец.

— Ага. Сразу после твоего «вычислим».

Я шагнул вперёд. Сократил дистанцию. Контролируемо, без суеты.

— Хочешь по понятиям? Давай. Ты и я. За угол. Твои стоят здесь и не дёргаются. Идёт?

Сказал ровно. Продолжал улыбаться.

Снаружи — тишина. Внутри — колотится так, что в ушах стоит.

Кореец молчал. Переваривал.

а рядом проходили одноклассники и даже пара парней с тренировки. Все видели, что разговор идёт на тонах. И все встали поодаль. Не чтобы помочь — чтобы посмотреть.

Бесплатное зрелище. Интернета нет, телевизор скучный — вот и ждут, как Пахомова будут месить.

Их пассивные взгляды бесили сильнее, чем кореец с Ломом. Адреналин жёг изнутри, руки чуть подрагивали. Но злость на зрителей была сильнее страха. Этим я и держался.

— Игорь, что случилось?

Лена.

— Ничего, Лен. Иди домой.- сказал я не отрывая взгляда от корейца

Она не послушалась. Разумеется.

Шагнула вперёд — мимо меня — и встала между нами. Физически, буквально, между мной и тремя подонками, один из которых только что предлагал выйти за угол.