Твою мать.

Только этой защитницы мне не хватало.

— Цой, — сказала она спокойно, как знакомому. — Что надо?

Кореец посмотрел на неё. Что-то в нём сдвинулось — едва заметно, но я увидел.

— Тебе какое дело, Лена?

Голос его стал другим. Не мягче — но другим. Что-то вроде уважения. Или осторожности.

— Он мой... — она запнулась на долю секунды. — Мой парень.

— А-а, — протянул Цой. — А Арсен?

— Арсен — не твое дело. Понял?

Цой помолчал. Потом:

— Он Фофана избил у кинотеатра.

— Давно пора было, — отрезала Лена. — Фофан малышей трясёт, учителя скоро в милицию стукнут. И пойдёт он, родной, на малолетку. Тебе оно надо?

Тишина.

Цой оглянулся на Лома. Потом на Фофана — что он уже не такой радостный .

— Ладно. — Цой усмехнулся, уже без злобы, почти устало. — Хрен с ним. Если он твой «парень»... Фофана больше не трогай. Договорились?

Я пожал плечами.Не такой финал я ожидал

Цой развернулся и пошёл. Лом зыркнул на меня с выражением «отложил на потом» — и потопал следом. Фофан к этому моменту уже технично испарился. Где он был — там стало пусто.

— Лена, какого чёрта ты влезла?!

Я был зол. Не на неё — на ситуацию. На то, что мне понадобилась она. На то, что я не справился сам.Меня потряхивало

Она повернулась, подошла почти вплотную. Голос тихий, но чёткий.

— Дурак ты, Пахомов. Хочешь, чтобы они тебя подрезали?

— Я бы справился.

— Справился. Может. Один раз. А потом они дождались бы тебя за углом вчетвером. Или шестером. У них времени навалом. Им терять нечего. А тебе?

Я молчал.

— Цой — мой двоюродный. У меня мама русская, папа — наполовину кореец. Цой — сын дядьки по папе. С детства его знаю. Только последние пять лет он на малолетке был. Теперь вот вернулся, подминает Лома и всю их шарагу.

— Не думай с ними играть по их правилам, — сказала она. — Ты умнее. Значит, или найди другой путь, или просто обойди.

Она стояла так близко, что я видел каждую крапинку в её глазах. Зелёных. С рыжинкой по краю.

— Откуда ты знаешь, что я умнее?

— Догадалась. — Она чуть усмехнулась. — Ну что, домой? Математику надо ещё учить.

Вот же лиса.

На тренировку я безнадёжно опоздал. Тренер терпеть не мог опозданий. Ладно — Лена разрулила красиво, я бы, честно говоря, не факт что вышел из этой истории целым.

И ещё одно: «Арсен — прошлое». Она сказала это публично. При Цое, при Ломе, при зрителях. Это уже не слова — это событие. Она закрыла одну дверь. И, кажется, открыла другую. За меня.

Надо будет обдумать. Потом. Сейчас — идти.

— Пошли, — я усмехнулся. — Мне тебе подарок надо отдать.

— Подарок? — Ленка мгновенно преобразилась. Только что стояла воительница — а теперь обычная девчонка с горящими глазами. — Мне?! Давай!

Тут же протянула руку.

— Дома. Пошли.

Двинулись в сторону дома. Через минуту она буднично всунула мне свой тяжёлый портфель.

Я посмотрел на неё.

Она пожала плечами с видом полной невинности.

— Ну а что? Я же девочка.

В квартире Ленка чувствовала себя как рыба в воде.

По-хозяйски скинула модельные сапоги у порога — не спросив, просто скинула, как будто так и надо, — влезла в мои тапочки, где-то 36-й в мои 44, и устроилась за столом с видом человека, который пришёл не первый раз . Огляделась. Молча оценила стопку учебников, гирю в углу, карту мира на стене с карандашными пометками. Ничего не сказала — но я видел, что всё зафиксировала.

Когда я выложил перед ней японские фломастеры, она затаила дыхание.

Двадцать четыре цвета. Прозрачный пенал. Гора Фудзи на вставке.

Но настоящий шок случился, когда я взял лист бумаги и за пару минут набросал несколько голов в стиле манга. Большие глаза, чёткие линии, минимум штрихов — и лицо живое.

Ленка смотрела молча. Потом перевела взгляд на меня. Потом снова на листок.

— Откуда ты это умеешь?

— Долгая история.

— Ты всегда так говоришь.

Я пожал плечами.

В «той» жизни я увлекся рисованием поздно — когда уже незачем было торопиться. Сначала это была просто борьба с надвигающимся отуплением и попытка убить лишнее время. Потом затянуло. Освоил графические редакторы, научился делать наброски, которые скармливал нейросетям для генерации кадров.

Мы с внучкой Анечкой каждое воскресенье делали свои мультфильмы. Про принцесс и единорогов, про космических рыцарей, про девочку, которая умела разговаривать с морем. Я отвечал за визуальный ряд и логику, она — за сценарии. Ей было семь лет, и её сценарии были жуткой отсебятиной. Я никогда не правил.

Потом она выросла. Стала программистом. Специализация — 4D-визуализация, рекламные технологии: сложный код, математические модели, рендеринг в реальном времени, о котором в 85-м году не мечтали даже в закрытых НИИ. Её картинки жили в пространстве, реагировали на движение, дышали.

Иногда я думал: может, всё началось с тех воскресений. С принцесс на экране. С деда, который рисовал плохо, но с удовольствием.

Я встряхнул головой. Сейчас — не то время для этих мыслей.

— Смотри, — я протянул Ленке один из фломастеров. — Вот база. Глаза строятся так: сначала окружность, потом радужка — большая, почти до верхнего века. Блик — маленький, в правом верхнем углу. Реснички сверху — жирные, снизу — лёгкие. Попробуй.

Она взяла фломастер осторожно, как что-то хрупкое. Наклонилась над листом.

Первая попытка вышла кривовато — один глаз больше другого, блик не там. Она поморщилась.

— Ещё раз, — сказал я. — Не торопись. Рука должна идти уверенно, даже если линия не та. Неуверенная линия всегда хуже неточной.

Она попробовала ещё раз. Лучше.

Ещё — совсем хорошо.

— О, — выдохнула она тихо. Сама себе, не мне.

— Я же видел, что ты в тетрадках постоянно что-то черкаешь, — сказал я. — Вот тебе инструмент. А дальше — карты в руки. Платья, украшения, скафандры, хоть крылья. Что хочешь.

По тому, как она вцепилась в бумагу — я понял, что попал в точку. Не в подарок. В неё саму. В то, что она давно хотела делать, но не знала, с чего начать.

Чтобы не тратить чистые листы, я сунул ей альбом младшего брата — тот всё равно калякал там только танки. Сам сел за английский учебник.

Пока она рисовала, я читал — или делал вид, что читаю.

На самом деле смотрел в текст и думал про Анечку. Про то, как странно устроено время. Я учу эту девчонку рисовать то, что станет мейнстримом только через тридцать лет. Используя опыт, который получил в попытках сохранить рассудок на старости лет. А здесь, в огромной стране на краю мира, казавшейся мне далёким прошлым, всё было так реально: пахло бабушкиными пирожками и чуть — духами «Пуазон» от Ленки. За окном — конец марта, во дворе орут воробьи.

Моя последняя любовь , внучка, ещё не родилась. Там ей было двадцать пять. Здесь её нет — нигде.

А мать моего первенца — та, с которой я встречусь через пять лет, в девяностом, когда приду на первый курс экономического после армии, — она сейчас живёт в Крыму. Ей пятнадцать. Она пока даже не знает, что однажды поедет в Хабаровск на студенческую практику. И что там её будет ждать высокий парень со второго года обучения, которого тоже ещё как бы нет — потому что этот парень сейчас сидит в этой комнате, встречается с другой девочкой и думает совсем о другом.

И её отец, мой первенец, появится только через семь лет. А появится ли?

Это и был самый страшный вопрос.

Если я сейчас сверну с той дороги — пойду не в армию, учится не в экономический, а в мед, не в Хабаровске, анапирмер в Москве — мы с ней просто не пересечемся. Никогда. И Анечки не будет. И тех воскресений не будет. И тех мультфильмов про принцесс.

От этой мысли холодело внутри..

Но тут же подкатывало и другое: а если я пойду той же дорогой — я же прихожу к ней уже другим. Я знаю наперёд всё, что с нами случится: рождение сына, переезды, работу, 98-й год, крики по ночам, отъезд. Я буду любить её — да. Но буду ли любить вслепую? Как в первый раз? Или всегда буду знать?