Контроль над телом. Ну-ну.

* * *

Я зашёл к Олегу и кинул на стол пачку «Родопи».

«Родопи» — болгарские, пятьдесят копеек. Не «Беломор» и не «Прима» — уже почти статус. До «Кэмела» — как до Луны. «Кэмел» был у фарцовщиков. Нам доставались «Родопи». Пять рублей осталось. Пачка смела десять процентов бюджета. А планов — до хрена. С родителей тянуть не буду. Это сразу нет.

Я сел на подоконник, машинально погладил кота Олега — рыжего, наглого, жирного. Как он выживает в этой накуренной комнате — загадка. Хотя, может, именно он тут единственный и выживает правильно: жрёт, спит и никуда не лезет.

Огляделся. Комната как у всех. Стенка — советская, полированная, тяжёлая, коричневая. За стеклом хрусталь, который никто никогда не достаёт. Ковёр на стене — тёмно-красный, геометрический. Обои жёлтые в цветочек, у батареи чуть отошли. На батарее сохнут носки. С кухни тянет жареной картошкой.

Олег сидит, закинув ногу на батарею. Перед ним пепельница с горой окурков. На нём треники с вытянутыми коленями и серый свитер. Федя — в углу, длинный, нескладный, косится на девчонок. На нём джинсы «Монтана» и цветная рубашка навыпуск. На мне — брюки из универмага и свитер в ромбик.

Моя внучка сказала бы: «Дед, это трэш». Ну да. Мне пофиг.

Шурик с Сашкой торчат на кухне — курят дрянь в форточку. Понятно: мать Олега не разрешает курить наркоту дома, сразу учует.

Я перевёл взгляд на девчонок.

А девчонки-то нормальные.

Одеты по-смешному — но это если смотреть отсюда, из моего времени. Для восемьдесят пятого — вполне. У одной чёлка набок, намертво залитая лаком «Прелесть». Запах этого лака я помню до сих пор. Уши оттянуты серьгами-тетраэдрами — тогда это называлось «авангард». Белый свитер крупной вязки с красным узором, серые колготки, вязаные гольфы. Пухленькая, с живым лицом.

А вот вторая — красивая. Глаза тёмные, из тех, что всё замечают, но не торопятся давать тебе понять, что уже всё поняли. Волосы в высоком хвосте с яркой резинкой. Джемпер в розово-лиловую полоску, брючки в облипку, туфли на низком каблуке с квадратным носом.

Рядом с ней сидит парень. Плечом прилип. Но рука не на плече.

Значит, не её. Или почти не её.

— Привет, — спокойно бросаю я, продолжая их разглядывать. — Игорь.

Пухленькая засмущалась, но быстро собралась.

— И тебе привет, — сказано как можно развязнее.

Ух ты. Бывалая.

Вторая улыбнулась — открыто, без дешёвого кокетства.

— Лилия.

Я кивнул. И сразу увидел, как напрягся парень рядом с ней.

— Скажи, Лилия, — говорю я, не отводя взгляда, — а как твоей подруге живётся без имени?

— В смысле? — нахмурилась пухленькая.

— В прямом. Представились. Имя называть надо. Или вас во дворцах не учили?

И сразу, не глядя на пухленькую, перевожу взгляд на Лилию:

— Извини, к тебе это не относится.

— Слышь, чмо, — выдал парень. — Ты за базаром следи.

Лилия спокойно сбросила его руку и повернулась к нему:

— Её Ира зовут. А ты успокойся.- она повернулась к парню

Понятно. Он во френдзоне.

Я улыбнулся. Широко. Открыто.

И в этот момент понял, что происходит. Меня несёт. Вся злость, вся ломка за эти три дня, весь внутренний шум — всё это сейчас вылезает наружу. И я уже опять не управляю этим до конца.

Чёрт. Мне становится легче, но я знаю, чем это кончится.

— Ну пойдём, друг мой, — говорю я, поднимаясь.

Где-то далеко в голове стучит мысль:

Игорь, это же дети. Ты куда лезешь?

Но поздно. Тело уже решило. И я точно помню, сколько раз за это нарывался потом, в девяностых. Один раз даже знакомых из шестого отдела пришлось подтягивать.

— Куда? — дёрнулся парень.

— Учить тебя, как с людьми разговаривать. Козёл.

Я даже не посмотрел на него. Пошёл одеваться в коридор.

* * *

В подъезде пахло как положено: кошками, сыростью и куревом. На батарее стояла банка с окурками. На первом этаже висела одна лампочка — жёлтая, ватт сорок. Свет от неё был такой, будто его тоже давно пора списать.

Я хлопнул выходной дверью, повернулся к парню —

И сразу прилетело. По уху. Глухо. С разворота.

Ну козёл. Ты сам нарвался.

Я качнулся, но не упал. Голова сработала быстрее тела и отдала команду: шаг назад. Руки поднялись сами.

Не бей. Ты взрослый. Он ребёнок. Остановись.

Но руки уже жили отдельно.

Парни выскочили следом — первого удара не видели. Иначе его уже тормознули бы. Так начинать было нечестно даже по их меркам.

Он мазнул второй рукой, пытаясь напрыгнуть и сократить дистанцию. Смещение в сторону — и сразу ответ. Ногой. Жёстко, в бедро.

Он присел, потерял баланс и сел на колено.

А как ты хотел? Кикбоксинга ещё нет, но скоро будет. «Кровавый спорт» ещё не вышел, но Ван Дамм, по-моему, уже снимается.

Правой в ухо. Коленом в лицо. Он отлетел и поехал по утоптанному снегу, схватившись за нос. Кровь.

Всё. Секунд десять.

Слишком быстро. Слишком просто. Даже неинтересно.

И тут же — откат.

Чёрт, Игорь. Ты же ребёнка избил. Просто избил. За что?

Я стою и смотрю. И не понимаю, что именно меня больше бесит — он, я или то, как легко всё это получилось.

— Витя! — Ира подлетела к нему и упала рядом. — Витечка, что с тобой?!

Парни стоят и смотрят. Никто не лезет. И правильно.

Я перевёл взгляд на Лилию. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Без улыбки. Но уходить не спешит.Нот в глазах интерес и любопытство.

Уже страшно.Девочка с потенциалом не одного вот так под танки бросит

* * *

Я прошёл мимо. Молча. Поднялся обратно, взял шапку и куртку у Олега, снова спустился.

Виталик сидел, зажав нос. Кровь капала на снег.

На площадке стояли Олег с Федей. Смотрели на меня так, будто видели впервые.

— Ну ты даёшь... — пробормотал Олег.

Я ничего не ответил. Толкнул дверь и вышел.

Мороз принял сразу. Минус тридцать пять.

Ненавижу зиму.

Я шёл по Карла Маркса, и снег скрипел под ногами на каждом шагу. Иногда ноги начинали скользить — под снегом прятался предательский лёд. Редкие прохожие. Пустая улица.

На душе было тоскливо.

Я вернулся в детство с новыми мозгами. И в первой же нормальной ситуации сделал всё так же, как раньше. Вначале действие, потом откат и анализ. Почему не наоборот? И всё же я понимал: по-другому я бы не поступил. Это характер.

Это и есть самое страшное в старой прошивке.

Она просто включается.

Домой я вернулся в отвратительном настроении. Ухо ныло, тянуло, отдавало в голову. В автобусе пытался прижимать его к холодному стеклу — не помогало. В какой-то момент поймал взгляды двух девчонок напротив: хихикали, переглядывались. Потом дошло — ухо, наверное, уже распухло. Натянул шапку пониже, задел больное место, тихо выругался.

Автобус трясся. Люди молчали, каждый в себе. И только у меня внутри всё гудело — не от удара, от того, как быстро всё вышло из-под контроля. Как легко. Мороз снаружи уже не чувствовался — тело было перегрето изнутри. Злость, адреналин, остатки драки — всё это ещё держало.

Поднялся по лестнице, открыл дверь. Дома пахло едой — картошка, мясо, что-то жареное. После мороза это почти физически ударило. И вместе с запахом пришло другое — толчок под рёбрами. Не от удара. От узнавания. Это дом родителей. Тот самый. Тот, который я потерял но он уже не родной.

И я хотел не сюда. Я хотел к жене. К привычным вещам. К кружке на балконе, к запаху её духов в коридоре, к тому, как она ворчит на меня. К тишине, которая держит, а не давит. Ничего этого не будет ещё шестьдесят лет. Если вообще будет.

Я замер в прихожей, не снимая ботинок. Стоял и дышал. Просто дышал.

На кухне сидели. Отец за столом, с вилкой в руке, чуть развалившись. Уже под градусом — не сильно, но достаточно, чтобы язык стал свободнее, чем надо. Мама напротив, спокойная. Брат рядом — ел молча, уткнувшись в тарелку.