— И что? — её голос стал ледяным. — Мог бы предупредить. Я полчаса перед зеркалом красилась.

— И то, — я перебил её. — Я не буду каждый день сидеть у твоего телефона. У меня есть цели, и кино в них сейчас не входит. Извини, но я не клоун в твоём персональном цирке.

— Ты... ты грубиян, Пахомов! Ты изменился! Стал заносчивый, злой! Думаешь, раз один раз в кровати повалялись, то тебе всё можно?

— Я просто реалист, — отрезал я. — Мне нужно проблемы решать , а не картинки на экране смотреть. Если ты этого не понимаешь — нам не по пути. Боливар двоих не вытянет, Лиля.

— Знаешь что?! Можешь и дальше сидеть со своей геометрией и своей вонючей морковкой! Не звони мне больше никогда!

Короткие злые гудки. Я медленно положил трубку. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов. Спина заныла, челюсть стрельнула болью.

— Ну вот и поговорили, — прошептал я.

С одной стороны — тоскливо. Лиля была единственным ярким пятном в этом сером феврале. С другой — облегчение. Балласт сброшен. Энергия — ограниченный ресурс, и тратить её на капризы было роскошью, которой у меня не было.

Я снова придвинул тетрадь. «Step by step, Игорь Дмитриевич. Сначала база».

С кухни поплыли запахи: жареная картошка с горбушей. Бабушка молча зашла в комнату, поставила тарелку. Белок — наше всё.

— Игорь, ешь, — вздохнула она. — Родителей нет, отец на смене, мать у тётки задержалась. Поешь и отдыхай.

Дома было подозрительно тихо. В 85-м отсутствие мобильных создавало странный вакуум: человек ушёл — и его нет. Я поглощал вторую добавку, когда телефон зазвонил снова. Я посмотрел на младшего брата — тот хитро зыркнул из-под чёлки: «Опять она?».

Я взял трубку.

— Алло.

— Игорь?.. — голос Лили дрогнул. — Извини меня... шмыг... я дура... шмыг... я просто соскучилась, а ты такой холодный...

Она рыдала так искренне, как умеют только в шестнадцать лет, когда кажется, что мир рухнул из-за одной резкой фразы. Твою мать. Я замер. Прагматик внутри говорил: положи трубку, завтра в шесть утра подъём. Но женские слёзы — это единственное оружие, против которого у меня, со всеми моими знаниями из будущего, не было защиты. Никакой.

— Ну всё, всё, Лиль... — голос предательски смягчился. — Хватит сырость разводить. Погорячились.

— Приезжай... пожалуйста... мне так плохо... мама ушла в гости, я одна...

Я посмотрел на часы в коридоре. Счётчик в голове щёлкнул: час туда на автобусе, час там — вытирать сопли и обещать вечную любовь, час обратно по морозу. Минус три часа сна.

И всё это потому, что я связался с малолеткой. Боливар, может, двоих и не вытянет, но сейчас этот Боливар покорно поплёлся седлаться.

— Жди. Скоро буду.

Я положил трубку и посмотрел на брата.

— Куда ты опять?

— Спасать мир от наводнения. Скажешь родителям — в двенадцать буду. Наверное.

Матерясь про себя, я застёгивал ботинки. Спина отозвалась острой болью. Перед глазами стоял выпуклый четырёхугольник, в реальности ждала заплаканная девчонка. Я вышел в холодный подъезд, пахнущий кошками. Вечерний Хабаровск встретил колючим ветром и пустотой улиц.

— Игорь Дмитриевич, ты идиот, — констатировал внутренний голос.

— Знаю, — ответил я, прыгая через три ступеньки.

Впереди был марш-бросок. Геометрия подождёт. Английский подождёт. Империя... ну, империя подождёт ещё пару часов, пока её будущий emperor работает бесплатным психологом для первой красавицы школы. Так, во всяком случае, сказал бы Олег, если бы увидел меня сейчас.

Сорок минут в промозглом автобусе, где иней на окнах толщиной в палец, и ещё двадцать минут марш-броска по заснеженному Хабаровску.

Всё это ради того, чтобы выслушать прерывистые всхлипы и размазать тушь по щекам.

Лиля встретила меня в дверях — с распухшим носом, в маминой халате, большом и шёлковом, явно не по размеру. Обняла, уткнулась лбом в грудь и просто стояла так, тихо шмыгая.

Я стоял и думал: вот оно. Детский сад. Штаны на лямках.

И при этом — не мог уйти.

Вот в чём был весь ужас ситуации. Не в том, что я приехал. А в том, что стоял и чувствовал это тепло сквозь чужой халат, и что-то внутри — не малолетка, не старик, а какой-то третий, совсем тихий — просто молчало и никуда не торопилось.

— Ты приехал, — прошептала она наконец.

— Приехал.

— Я думала, не приедешь.

— Я тоже так думал.

Она подняла голову. Смотрела — внимательно, как смотрят, когда пытаются понять: всё в порядке или надо снова плакать.

— Злишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного. Но не на тебя.

— А на кого?

Я помолчал.

— На себя. За то, что приехал.

Она засмеялась — сквозь слёзы, неожиданно. Смех получился странным, немного всхлипывающим, но настоящим. И я вдруг понял, что именно этот смех — сквозь слёзы, в чужом халате, с размазанной тушью — и есть она. Настоящая. Без кокетства и командных ноток. Просто девочка, которой было плохо и которая позвонила единственному человеку, от которого не ждала ничего, кроме правды.

Это было хорошее качество. Жаль, что я знал, чем оно обычно заканчивается.

— Ты ужасный, — сказала она.

— Знаю.

— Но всё равно приехал.

— Знаю.

Она снова уткнулась лбом в грудь. Я обнял её — потому что иначе было нельзя, потому что она ничего плохого не сделала, потому что просто была шестнадцатилетней девчонкой, которой было одиноко. И это одиночество я понимал лучше, чем хотел бы.

Я стоял и думал: вот же дитё. Искреннее, тёплое, живое. И я с ней — как взрослый мужик, который случайно забрёл не в ту дверь и теперь стоит, не зная, как выйти, не обидев.

— Лиль, — сказал я в темноту над её головой.

— Что.

— Я так не могу. Ночные марш-броски через весь город — это не я. Не потому что жалко времени. Просто мне нужно знать, что у нас что-то настоящее. Не «позвони срочно, мне плохо».

Молчание.

— Настоящее, — повторила она. Примеривала слово — я чувствовал это.

— Да.

Пауза.

— Хорошо, — сказала она просто.

Только два слова. Без обещаний, без объяснений. Просто — хорошо. У меня на секунду перехватило горло.

Я ушёл в половине первого. Она стояла в дверях — маленькая фигура в большом халате на фоне жёлтого света. Я не оглядывался.

И ещё знал другое: она вырастет. Станет кем-то — умной, сильной, может быть, счастливой. И не вспомнит этот вечер, этот халат, эти слёзы. А если вспомнит — улыбнётся. Потому что в шестнадцать всё кажется концом света, а потом выясняется, что это была просто жизнь.

Я-то знал. Я уже проходил это. Только с другой стороны.

Обратный автобус в час ночи.

Публика специфическая. Мужик с авоськой, от которого разит «Агдамом» на три сиденья вперёд. Тётка в шубе, спящая стоя — видимо, годами тренировалась. И я — с размазанной помадой на щеке и вакуумом в голове.

Автобус трясся, фонари за окном плыли в морозном мареве, и я смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Пятнадцать лет. Фингал. Помада на щеке. Геометрия не выучена.

Семьдесят шесть лет за плечами — и ни одного совета самому себе, который работал бы прямо сейчас.

Вот в чём была настоящая проблема. Не усталость. Не деньги. Не Лиля с её слезами. А то, что я знал всё наперед — и при этом был так же беспомощен, как любой другой пятнадцатилетний идиот в этом городе. Знание будущего не давало иммунитета от настоящего. Оно просто делало боль чуть более осознанной. Что, если разобраться, ещё хуже.