За прилавком, на котором красовались весы «Тюмень», стояла продавщица. На плечи наброшена побитая молью шуба, поверх — засаленный синий халат. Лицо красное, глаза мутные — явно уже «приняла» для сугрева.

— Здравствуйте, — сказал я.

Она подняла взгляд. Долго смотрела — на фингал, на спортивную сумку, на рост.

— Работу ищу, — сказал я, не дожидаясь вопросов. — Грузчик, подсобник. Снег почищу, ящики потаскаю. Всё, что нужно.

— Чё? — выдала она, обдав меня кислым перегаром.

— Работа, — повторил я терпеливо. — Есть что делать?

Пауза. Она смотрела на меня с выражением человека, которого только что разбудили посреди важного сна.

— Лет-то сколько?

— Шестнадцать.

— Мало.

— Зато большой, — сказал я. — И не пью.

Она хмыкнула. Потом кивнула куда-то за прилавок там было окно раздаточная в подвал.

— Ящики в подвале видишь?

— Вижу.

— Там морковь. Три тонны. С базы привезли, надо разобрать — гнильё отдельно, нормальную в сетки. Сделаешь — пятерка.

Пять. За три тонны моркови.

Не густо, — сказал малолетка.

Зато реально, — ответил я ему. — И это точка входа. Отсюда строим.

Я быстро прикинул в голове. Пять рублей сегодня — это немного. Но если здесь раз в несколько дней, плюс найти ещё пару таких точек по району, плюс что-то в выходные — к концу месяца можно выйти на пятьдесять рублей. Немного, но уже не ноль. А главное — это знакомства. Люди, которые видят, что ты работаешь, не ноешь и не исчезаешь. В 85-м сарафанное радио работало лучше любой биржи труда.

— Халат дадите? — спросил я.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением — видимо, не ожидала такой деловитости от пятнадцатилетнего с фингалом.

— Дам.

Пока она копалась в подсобке, я смотрел на подвальную лестницу и думал дальше.

Два года до кооперативов. За это время — накопить хотя бы минимальный капитал, изучить, какие ниши будут открываться первыми, найти правильных людей. Не тех, кто умеет красиво говорить, а тех, кто умеет работать. Таких в 85-м было много — просто им пока некуда было приложить руки.

Я знал, что будет дальше. Это было моё единственное и главное преимущество. Не сила, не связи, не деньги — только знание. И из этого знания надо было выжать максимум, пока оно ещё актуально.

— На, — продавщица сунула мне мятый халат, от которого пахло подвалом и прошлой эпохой.

Я надел. Посмотрел на лестницу вниз.

Три тонны моркови. Пять рублей Понедельник.

Начинается, — сказал Игорь, без особого энтузиазма.

Да, — согласился я. — Наконец-то.

И пошёл вниз.

Три часа спустя.

Пятёрка в кармане — Три часа я работал на износ, выгребая склизкую, переродившуюся в чёрную кашу морковь. Спина не чувствуется, руки гудят, пальцы мелко дрожат и замерзли — непривычная нагрузка для боксёра, здесь работают другие мышцы,. Зато в качестве бонуса, помимо денег, Михалыч расщедрился: два кочана капусты и пакет свёклы.

Жизнь, чёрт возьми, налаживается. Это цинизм, если что. Мой внутренний «я» из будущего в этот момент конечно посмеивался , глядя на грязные ногти, но пацан внутри ликовал — первая добыча, принесенная в пещеру.

Дома первым делом залез под горячий душ. Стоял, прислонившись лбом к мокрому холодному кафелю, пока пар выедал из пор въедливый запах. Оттаял. Вышел, на ходу перекусил холодными бабушкиными котлетами — хлеба в них было больше, чем мяса, но сейчас они казались божественными — и сел за учебник.

Геометрию надо исправлять. Система не любит сбоев, а «двойка» в журнале — это лишний повод для учителей обратить на меня внимание. А мне сейчас нужно было быть тенью.

«Всякий выпуклый четырёхугольник, у которого стороны попарно параллельны, называется параллелограммом. Свойства диагоналей доказываются через равенство треугольников...»

Я читал это заклинание и понимал — это не китайский, но точно что-то из разряда магии. Будто пытаюсь вызвать дух Евклида, чтобы он объяснил, почему эти чёртовы диагонали делятся пополам. Время — восемь вечера. Глаза слипаются, челюсть после ринга ноет в такт пульсу, спина ломит так, будто по ней проехали на тракторе.

Хочется бросить всё. Позвонить Лильке, просто чтобы услышать её беззаботный смех, который никак не вяжется с этой серостью. Или Олегу — узнать, как он там «разрулил» свои дела после вчерашнего. В это время город затихает: по телевизору передают программу «Время», в окнах сталинок горит тусклый жёлтый свет, и кажется, что этот застой будет длиться вечно.

Я откинулся на спинку жёсткого стула, потянулся так, что хрустнуло в пояснице, и зажмурился. Нет. Нельзя. Надо дожимать. Твою мать, а ведь ещё английский.

Зачем нам английский? В этом сером феврале 85-го, среди очередей за молоком и транспарантов «Слава КПСС», он кажется бесполезным набором звуков, шумом из другой галактики. Но я-то знаю. Я-то помню, как рассыпается этот колосс. Когда откроются границы, английский станет не просто языком — он станет единственным надёжным мостом. Турция, Европа, Китай, который вот-вот выстрелит... Это самый дешёвый актив, который можно купить сейчас за счёт своего времени, и самый дорогой, когда придёт пора менять рубли на возможности.

И вот мысль, которая крутилась на заднем плане весь месяц, наконец оформилась. Она пришла ещё там, в подвале, когда я стоял на коленях в гнилье. Михалыч и эта торговка — они ведь классические «хозяева жизни» переходного периода. Мелкие посредники, которые радуются пакету свёклы, потому что не видят системы дальше своего носа. А я вижу. Я знаю, что такое логистика, дистрибуция и товарные потоки. В мире, где всё распределяется «по талонам» и «по блату», тот, кто будет готов и знать будет жить а не выживать.

Я вдруг вспомнил одно письмо. Там, в середине двадцатых, мой старый знакомый, который остался жить в Хабаровске, писал мне на электронную почту. Он вышел на пенсию, имея за плечами суровый северный стаж, и признавался: «Игорь, выживаю только потому, что у меня есть дача».

Твою мать... И это серьезно? Человек отдал лучшие годы, заработал все возможные надбавки, а в итоге через сорок лет его единственным спасением стало тяпка и шесть соток? Эта мысль обожгла холодным цинизмом. Здесь нужно строить стены, которые не прошибёт ни одна смена эпох.

Я открыл учебник английского. «London is the capital of Great Britain».

— Нет, ребята, — прошептал я, глядя на портрет Шекспира. — Лондон подождёт. Начнём с того, как сказать «я хочу зафрахтовать это судно».

Звонок телефона прорезал тишину комнаты, как спасательный круг. Я с облегчением отшвырнул учебник.

— Алло?

— Привет, — голос Лили был тихим, почти вкрадчивым. — Чего не звонишь?

Я прикрыл глаза. В этот момент я был готов благодарить всех богов за то, что она позвонила. И стало немного стыдно — рад я был не только ей, а возможности легально прекратить эту пытку учёбой.

— Рад слышать, — сказал я, стараясь скрыть одышку.

— А сам не мог позвонить? — в голосе мгновенно прорезались нотки маленького командира. — Я думала, мы в кино пойдём сегодня. «Курьер» в «Гиганте» идёт. Последний сеанс.

— Мог, — спокойно ответил я.

— И?

Вот же малолетка. Она живёт в мире, где самая большая проблема — это куда джинсы выгулять. Она думает, раз я её парень, то теперь буду по щелчку пальцев дежурить у касс.

— Лиля, зайка моя, — сказал я максимально ласково, но с холодом,. — Давай объясню. У меня сейчас дел — как до Америки раком. Засыпаюсь по учёбе. Только что с тренировки, где мне едва челюсть не вынесли. В кармане голяк, Лиль. Полный. Я три часа в подвале гниль разгребал вручную, чтобы завтра было на что в столовую сходить.