Мне уже всерьёз нужно было как-то ей объяснить, что всё хорошо, но ходить с оттопыренными штанами по улице — затея так себе. Я её аккуратно придержал. Она посмотрела на меня с удивлением.

— Всё нормально, — сказал я. — Просто успокоимся чуть.

— Ты покраснел, — констатировала она.

— Врёшь.

— Немного, — она усмехнулась.

Вот же.Ненаивная же дурочка.

Входная дверь хлопнула. В подъезд вошёл дед.

Довольно тучный, в пенсне и облезлой ондатровой шапке — когда-то, видно, предмет гордости, а сейчас потёртая, как и её хозяин. Лет пятьдесят, не больше, но держался с видом человека, который давно назначил себя хранителем нравственности в отдельно взятом подъезде.

Увидел нас.

Аж задохнулся.

— Вы что себе позволяете?! — взвизгнул он, багровея на глазах. — Среди белого дня! Советская молодёжь, позор! Позор, я говорю!

Ленка дёрнулась, попыталась вырваться — инстинкт, девчонка же, стыдно, поймали. Но я удержал её, не давая сбежать под напором этого праведного гнева.

— В чём проблема? — спокойно спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Да как ты со взрослыми разговариваешь?! — дед затрясся. — Совсем стыд потеряли! Идиот! Распущенность! В мои годы такого и близко не было!

Я молча рассматривал этого человека.

Вот всегда меня раздражали такие персонажи. Обычно это бабульки на лавках у подъезда, которые знают всё про всех — кто с кем ходит, кто во сколько вернулся, у кого занавески не те. Но попадались и такие вот одиночные «мыслители истины» — мужского пола, с претензией на моральный авторитет. Считающие, что принадлежность к правильному поколению автоматически делает их лучше всех остальных.

Страну он строил. Дети что сами появлялись?

— Я понять не могу, — сказал я всё так же спокойно. — Вам правда не ясно, что мы тут делаем? Или вы просто забыли, как это бывает?

— Да я тебя! — он двинулся на меня.

Я привычно задвинул пискнувшую Ленку за спину и встретил его взгляд в упор. Холодный, пустой. И не потому что храбрый — просто достали.. Вчера тоже смотрели.

Он остановился. Почувствовал что-то — не угрозу. Что-то другое. Несоответствие. Пацан смотрит на тебя так, будто не только не стыдно, но и не боится .

— Я в твоём возрасте страну поднимал! А ты...

— Согласен, — перебил я. — Никто не отрицает. Только страну строить — это одно. А вечерами куда бегали ? На встречу молодых ленинцев? Одно другому никогда не мешало.

Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

Я потянул пунцовую Ленку к выходу.

На улице я посмотрел на неё. Щёки горели — не от холода.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Ну ты чего? — она возмутилась.

— Лицо у тебя.Покраснело - передразнил я ее.

— Стыдно!

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, больше целоваться не будем.

— Это ещё почему?! — она возмутилась по-настоящему.

— Ну, стыдно же.

— Так в подъезде стыдно!

— Ага, — я усмехнулся. — Прятаться как крысы — нормально. А открыто — стыдно. Этому деду, Лен, лет сто уже никто рад не был. Вот он и бесится.

Она смотрела на меня секунду. Потом фыркнула — сначала тихо, потом в голос.

Я приобнял её за плечи, унимая остатки дрожи.

— Ладно, моё стыдливое чудо. Провожу тебя — и мне надо бежать.

— Куда?

— На работу устраиваться.

— Ты же и так пашешь.

— Знакомые нашли новую. В центре. Клуб СКА, армейцы.

— И как там?

— Не знаю пока. — Я пожал плечами. — Подойдёт — пойду. Нет — останусь на кондитерке.

Она помолчала. Потом:

— А мне нравится, что ты на кондитерке работаешь.

Ну, это-то понятно. Плитки шоколада, которые я приносил, съедались влёт. Половину отдавал ей — и она, как единственный ребёнок в семье, привыкла лопать всё сама, не задумываясь. Но я её быстро построил: заставил делить на троих.

Потом извинился.

Оказывается, у её матери диабет — тяжёлая форма, уже пошли осложнения. В 85-м это был почти приговор. Ни нормальных глюкометров, ни качественного инсулина в свободном доступе. То, что сейчас считается рутиной — анализ крови дома за минуту — тогда было недоступной роскошью. Мать Ленки кололась чем есть, и врач раз в месяц смотрел на неё с тем выражением, которое врачи стараются прятать, но не всегда успевают.

Вот тебе и «золотая девочка» с корейскими корнями.

За ярким фасадом — тяжёлый быт и страх. Не абстрактный, а конкретный, с именем. Тот самый страх потерять маму — который Ленка не показывает никому, держит под короной. Который вылез тогда, в той фразе: «Куда я поеду». Тихо, почти шёпотом.

Я тогда заткнулся правильно.

Мы постояли у её подъезда ещё немного — просто так, без особого повода. Говорили ни о чём: о том что в школе хотят сделать в первый раз дискотеку, о том, что в кино идёт что-то новое, о том, что у Федьки в субботу снова планируется сборище.

Потом я улучил момент и несильно шлёпнул Ленку чуть ниже спины.

Она спыхнулаа. Замахнулась для пощёчины — я, смеясь, технично увернулся.

— Извини. Мне бежать.

Она оглянулась — никого — показала язык и исчезла в подъезде. Дверь хлопнула.

Я постоял секунду, глядя на закрытую дверь. Улыбался — сам не заметил когда.

У подъезда меня ждал сюрприз.

Отец с матерью стояли у машины — видимо, решили ехать в СКА вместе. Новость о работе в таком месте взбудоражила их не на шутку.

Отец — в кепке, в своём неизменном пальто, с видом человека, который уже сформулировал всё, что хочет сказать, и ждёт только удобного момента. Мать рядом — тихая, но по взгляду я сразу понял: тоже готова. У неё другая тактика — она не говорит много, но одним взглядом умеет объяснить всё что думает, причём так, что лучше бы словами.

Вдвоём против одного — это у них автоматически означало затяжную лекцию: «Где ты пропадаешь?», «О чём ты вообще думаешь?», «Ты хоть понимаешь, что...». Классика.

Игорю-подростку было бы не по себе. Он бы набычился, засунул руки в карманы, смотрел в сторону.

Мне было просто немного жаль потерянного времени. Час в машине под плотным огнём родительской заботы. Хотя — в машине хотя бы тепло, не на автобусе.

— Ну что, добытчик, — отец поправил кепку, оглядывая мой внешний вид сверху вниз. — Готов к серьёзным делам? Или так и будешь по дворам хвосты заносить?

Я сел на заднее сиденье. Мать устроилась рядом с отцом, обернулась ко мне.

Взгляд — фирменный. «Мы поговорим».

Машина тронулась. Я откинулся на спинку и закрыл глаза на секунду.

Впереди — СКА. И двое родителей, которые хотят мне добра. Это, пожалуй, самое сложное испытание за день.

Нет, я всё понимаю: родители, забота и всё такое.

Но внутри — ни грамма страха и никакого желания подчиняться. А уж тем более выслушивать одно и то же по десятому кругу. Это как заезженная пластинка — ты уже знаешь, где скрипнет, где заест, где пойдёт по новой. «В институт не поступишь, зря шляешься, зачем тебе эта работа, что за девочка — какая-то она не такая...»

Я спокойно откинулся на заднем сиденье нашей «ласточки», периодически кивая в нужных местах. «Угу... Конечно... Я понял... Да, мама, ты права...» Голос работал на автопилоте, а сам я тем временем уплыл — далеко, в другое время, в другой климат, в другой запах.

Тот мужик в подъезде зацепил меня не злостью и хамством.Я тоже хорош был

Злость — это просто. Злость понятна. Он зацепил другим: он был чистым продуктом своего времени.

Пятьдесят лет, родился в тридцать пятом. Детство — война и голод. Подросток — конец сороковых, тяжёлое восстановление, отец, может, не вернулся, мать на двух работах. Юность — оттепель, шестидесятые, надежда, первый человек в космосе, ощущение, что страна прёт вперёд, и он — её часть. Зрелость — застой. Очередь на машину. Дача в шесть соток. Профком, партсобрания, путёвка раз в три года.