Забил своё существование под завязку, не оставив ни щели для чего-то по-настоящему важного.
А важное — это институт.
Потому что без института — армия. А с моим везением Афган светит мне ярче, чем софиты на эстраде в день финального концерта.
— Пахомов, на доску смотри!
Да твою же мать.
Я схватил ручку и начал судорожно переписывать, пытаясь на ходу расшифровать мелкий почерк Зинаиды Семёновны и одновременно понять, где тут подлежащее, где сказуемое, а где — мои несбывшиеся мечты о сколько-нибудь спокойной жизни.
Голова гудела. То ли от вчерашнего удара. То ли от осознания простой и неприятной истины.
Взрослый опыт — вещь безусловно полезная. Стратегическое мышление — тоже. Знание будущего — вообще бесценно.
Но диктанты писать без Т9 оно не помогает.
Нужно было срочно менять тактику. Системно. Без сантиментов. Потому что если я сейчас завалю экзамены — вся моя многоходовая стратегия пойдёт прахом. Торжественно. Под духовой оркестр.
Пытка моей тушки продолжалась в режиме нон-стоп. Сначала мозги плавили русским языком и математикой, а потом тело доламывали на тренировке.
— Пахомов, руки! Руки держи! И хватит танцевать! — орал тренер.
Я и не танцевал. Просто вчерашнее сотрясение от дяди Серёжи и сегодняшний кросс по грамматике сделали мои движения... скажем так, излишне плавными. Если я сегодня словлю в челюсть ещё раз, математика мне в этой жизни может больше и не понадобиться — просто нечем будет считать. Устал я в голову получать.
Ещё и русский, будь он неладен, с Леной. Надо головой думать, когда свою тушку отдаёшь, хоть и молодой, но женщине... Если в жизни она весёлая и бойкая, то когда включает «училку» — это всё, тушите свет. Куда там нашей самой страшной математичке! Глаза холодные, голос сухой: «Пиши заново, Пахомов, здесь пропущена запятая».
После тренировки, едва живой, я потащил её в кино. Выбор пал на «Зимнюю вишню». Ирония судьбы в том, что я на неё уже ходил с Лилей, но сказать об этом Лене — это подписать себе смертный приговор без права на обжалование. Так что я сделал лицо кирпичом: «Нет, конечно, не видел, очень хочу посмотреть!» Ох, грехи мои тяжкие...
Пока мы шли до «Гиганта» на вечерний сеанс, снег уже начал подмерзать, превращаясь в корку, но Лена трещала без умолку. Шагала на своих шпильках так, будто у неё там шипы вставлены — широко и свободно. Но стоило нам отстоять очередь, взять билеты на последний ряд и зайти в фойе, как декорации сменились.
У нас хоть и провинция, но «марку» держали. В фойе перед сеансом даже музыка играла — живой ансамбль, всё чин по чину. И тут Ленку как подменили. Спинка мгновенно выпрямилась, носик вверх, меня — под руку, и такой взгляд из-под ресниц... Оценивающий. Кто тут краше её? У кого «цацек» больше? Это было так забавно и по-детски — это их стремление подражать взрослым дамам из журналов, что я едва сдерживал ухмылку. Кино и немцы, честное слово.
Но «вишенка на торте» ждала нас прямо у буфета.
— Привет! Вы тоже на фильм?
Я замер. В паре метров от нас стояла Лиля. Рядом с ней — Влад, выглядящий максимально пафосно, и ещё одна блондинка, явно постарше нас, с таким видом, будто она как минимум дочка секретаря обкома.
— Привет... — выдавил я, стараясь держать лицо кирпичом. Интересно, а Влад в курсе, что Лиля идёт на фильм по второму кругу?
Лена, на удивление, искренне улыбнулась Лиле. Всё-таки Лилька умеет не подавать виду, что между нами что-то было. Откуда мозги у девчонок в это время? Понятно, не простил её за подставу, но не бежать же от неё, как от чёрта. А вот блондинку Ленка невзлюбила мгновенно. Причина — «упаковка».
Девица была закатана в дефицитную джинсу с ног до головы. Косметики, на мой вкус, было многовато — в 85-м эта «раскраска индейца», дикий начёс и горы бижутерии считались пиком моды. Я не могу к этому привыкнуть, хотя тогда казалось, что красиво. Пока три «молодые кобры» обменивались любезными улыбками, я переглянулся с Владом.
Тот кивнул, представляя спутницу: — Знакомься, моя сестра Вера. Во Владивостоке учится, приехала на каникулы.
Я перевёл на неё взгляд. Симпатичная, уверенная в себе
— Где учишься? — спросил я чисто для поддержания разговора.
— Универ, восточный факультет, — спокойно сказала она. Молодец девчонка, без заносов.
— Ого, — я уважительно поднял брови. — И, конечно, Япония?
Вера безразлично пожала плечами, поправляя массивную серьгу: — Корея.
Н-да. Вот тебе человек, который реально вложился в правильную акцию, сам того не зная. Если, конечно, не остановится на тупой зубрёжке иероглифов, а быстро сообразит, как поднимется экономика «жёлтых драконов». Скоро они выставят такой противовес Японии, что мало не покажется. Особенно когда США кинут японцев через бедро, заставив искусственно поднять иену и обрушив их «чудо».
Хотя это я сейчас такой умный со своими экономическими знаниями из будущего. А здесь и сейчас нет ничего круче Японии, и конкурс туда — как в МГИМО. А Корея — это, я так понимаю, по конкурсу не дотянула. Пока эта страна знаменита только тем, что является базой США.
Глядя на эту компанию в фойе под звуки живой музыки, я вдруг чётко осознал: мясорубка восьмидесятых и девяностых пройдёт не только по СССР. Китай, Сингапур, Корея, Тайвань — всё закрутится в такое пике, что мир переобуется в воздухе за считанные годы.
Что-то похожее будет в мои «двадцатые» — начиная с короны и до конца тридцатых. У людей поменяется ментальность. Народ начнёт искать не успеха, а покоя. Маленькие страны, тихие города, удалёнка, зум, минимализм... ИИ заставит людей закрываться в своих маленьких капсулах. Хорошо это или плохо? Не знаю. Могу только сказать, что жить во времена перемен — занятие хреновое и крайне разрушительное.
— Пахомов, ты опять в астрал ушёл? — Ленка собственническим жестом поправила мне воротник, прерывая мои мысли об ИИ и геополитике. — Пошли, звонок уже был.
Я кивнул Владу и девчонкам. Пора было идти смотреть на отношения двух взрослых. Во где косячники, куда мне до них!
И всё-таки Лилька, поймав мой взгляд, ухмыльнулась. Мысль второй раз смотреть эту бурду её тоже не вдохновляла.
Зал «Гиганта» погрузился в ту особенную, густую темноту, которая бывает только в старых кинотеатрах: когда свет гаснет не сразу, а словно неохотно впитывается в тяжелые пыльные портьеры и пористый потолок. Влад со своей свитой — Лилей и сестрой Верой — ушли далеко вперед, в партер. Я видел, как блеснула в проходе большая серьга Веры, а потом они растворились в море голов где-то на пятом ряду.
Мы же с Ленкой остались на «галерке». Последний ряд, места для поцелуев. В восемьдесят пятом это не просто фигура речи, это стратегический плацдарм.
На экране пошли титры «Зимней вишни». Музыка Дашкевича, щемящая и какая-то безнадежно «советская», наполнила зал. Я сидел, откинувшись на жесткую спинку кресла, и чувствовал, как голова постепенно перестает гудеть. Темнота лечила.
Ленка сидела рядом, и от нее пахло свежим морозцем, лаком для волос и совсем чуть-чуть — какими-то сладкими духами. Она не смотрела на экран. Она смотрела на меня.
— Ты всё-таки странный сегодня, Пахомов, — прошептала она, придвигаясь ближе.
Я не ответил. Просто приобнял ее за плечи. Ленка была теплая, живая, и в этот момент все мои мысли о геополитике, КГБ и будущем из пластика и цифры казались какой-то нелепой шелухой. На экране Сафонова мучилась своей любовью к женатому герою Соломина, а здесь, в полумраке, была совсем другая история.
Целовалась Ленка здорово. Сначала осторожно, едва касаясь губами, словно проверяя — здесь я или опять улетел в свой внутренний «астрал». А потом всё смелее, крепче. В этом не было никакой техники из обучающих роликов будущего, только искренность и какой-то отчаянный подростковый напор. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне действительно нравится смотреть эту «Зимнюю вишню» именно так. Не как кино, а как декорацию к ощущению того, что мне снова пятнадцать, у меня впереди целая жизнь, и самая большая проблема сейчас — это не пропустить запятую в диктанте.
