Короткий поцелуй, пахнущий духами. Я перехватил её сумку. Мы припустили шагом — у неё длинная, лёгкая походка, и я со своим сотрясением едва за ней успевал. Маленький странный момент: я выше её на голову, а темп задаёт она.

— Ты что, опять подрался? — спросила она вдруг, на ходу заглядывая мне под козырёк кепки, прямо в лицо.

— Ты его не видела, — буркнул я, имея в виду дядю Серёжу.

Она поняла по-своему. Дёрнула плечом — мол, понятно, опять.

— Лен, — я замялся. — Можно я тебе одну вещь скажу, только не смейся.

— Не обещаю, — сказала она, не оборачиваясь.

Честно. Лена была вообще честная — это я уже понял.

— У нас же экзамен по русскому в июне. С грамматикой. И сочинение.Правильно?

— Ну.

— А я — дуб в русском.

Она остановилась.

Прямо посреди тротуара. Снег под её сапожками тихо скрипнул. Она повернулась ко мне и посмотрела внимательно, без улыбки, тем самым своим взглядом — оценивающим, спокойным, с маленькой ноткой опасности.

— Пахомов. Ты — дуб?

— Дуб.

— Ты, который на литературе про Достоевского рассказывал так, что Зинаида Семёновна забыла, в каком году у нас революция была?

— Это другое. Это про идеи. Идеи — пожалуйста. А запятые в причастных оборотах — мимо.

Она посмотрела на меня ещё секунду. Потом мы пошли дальше.

— Странный ты, Пахомов, — сказала она задумчиво. — Очень странный. Не поймёшь, ты гений или дебил. Иногда кажется одно, иногда — другое.

— Это тебе кажется. Я просто один и тот же.

— Угу. Как же.

Она прищурилась на заснеженный сквер впереди, словно взвешивая мои шансы на выживание в условиях советской школы.

— Так, — сказала она наконец, и в её голосе прорезались нотки строгого завуча. — Русский язык — это тебе не морды в зале бить. Там логика нужна. Если ты дуб, то за два месяца мы из тебя сосну не сделаем, но на четвёрку натаскать можно. Придётся тебе, дорогой, вечера проводить не с грушами, а со мной и Розенталем. И учти: зубрить будешь до посинения, я спуску не дам.

Я вздохнул.

Перспектива зубрить правила причастий под присмотром длинноногой и абсолютно неустойчивой Лены выглядела едва ли не опаснее, чем спарринг с дядей Серёжей. Опаснее по другим причинам, конечно. И я бы не сказал, что я был против. Только время надо было найти. Где его брать, я не знал. Английский — Катя. Бокс — район. Учёба — школа. А теперь ещё и Розенталь.

— Ладно, — согласился я. — Сдаюсь. Веди, учитель.

— Ты так мне в третий раз за неделю сдаёшься, — заметила она. — Что-то слишком легко.

— Стратегически отступаю. Это не сдача. Это перегруппировка.

— Угу, — сказала она. — Угу.

И ускорила шаг — а мне оставалось только догонять.

К двенадцати дня класс окончательно превратился в пыточную камеру.

Апрельское солнце лупило через немытые стёкла. Батареи — советские, принципиальные, шпарившие до победного конца отопительного сезона невзирая ни на какую погоду за окном — добивали Голова после вчерашнего удара отказывалась работать категорически, и меня неуклонно, сладко, почти нежно тянуло в сон.

Зинаида Семёновна бубнила о регламенте выпускных экзаменов. Голос у неё был такой — скрипучий, занудный, идеально настроенный на ту самую частоту, при которой мозг отключается раньше, чем успеваешь это заметить. Я честно пытался бороться. Смотрел в доску. Хлопал глазами. Один раз незаметно ущипнул себя за запястье.

Не помогало.

Мысли соскальзывали в одну и ту же колею. Туда, где некий товарищ капитан в спортивном костюме смотрел на меня с видом человека, который уже всё решил и просто ждёт, когда ты сам до этого дойдёшь.

Я начал раскладывать ситуацию по полочкам — благо Зоя Ивановна явно не нуждалась в аудитории, способной думать.

Фразы в духе «берегись, я слежу за тобой». Многозначительные паузы. Взгляды из-под козырька. Дешёвый шпионский боевик категории Б, снятый за три копейки на убитую плёнку.

Для обычного пятнадцатилетнего пацана корочка КГБ — это страшно. Реально страшно. Для меня — исторический анекдот с заранее известной концовкой.

И всё же.

Всегда есть «и всё же».

Если тебе кажется, что за тобой следят — это не обязательно паранойя. Иногда это просто констатация факта.

Что ему на самом деле нужно?

Вербовка. Хотят вырастить своего кадра — молодого, спортивного, с нестандартными реакциями? Хрен там. Не хватало ещё, чтобы через двадцать лет, когда я буду греться где-нибудь в Хайфе с бокалом чего-нибудь холодного, ко мне вдруг постучался серый человечек в сером пальто и произнёс своим серым голосом: «Здравствуйте, Игорь Дмитриевич. Должок за вами». Категорически нет.

Личный интерес. Дядя Серёжа увидел во мне что-то, что не лезет в его аналитические таблицы. Что-то лишнее, неправильное, выбивающееся из возрастной нормы. И теперь прощупывает почву — не как офицер, а как человек, которому стало любопытно.

Это было бы хуже всего.

С системой бороться понятно как. С любопытным умным человеком — совсем другое дело.

Я поморщился.

Его присутствие в моей жизни бесило — но сам же виноват. Правило номер один, которое я знал наизусть и всё равно нарушил: не хочешь играть в чужие игры — держись подальше от их площадки.

А это значило, что работа в СКА, которую мне так любезно и так своевременно подогнали, превращалась из удачи в ловушку с красивой приманкой.

— Старый козёл, — прошептал я себе под нос.

Имея в виду исключительно себя.

Свою нынешнюю версию. Себя — умного, опытного, многое повидавшего — который умудрился вляпаться с той же грацией, с какой вляпывается зелёный новичок.

Гениально. Просто блестяще.

— Пахомов, что ты там в окне увидел? Тебе не интересно?

Голос Зинаиды Семёновны— сухой и безжалостный, как несмазанная дверь в три часа ночи — выдернул меня обратно в реальность.

«Трындец я там увидел, Зинаида Семёновна », — подумал я. А вслух только медленно повернул голову к доске, пытаясь сохранить на лице выражение человека, который всё это время внимательно слушал и просто задумался над особенно глубокой мыслью.

Доска уничтожила эту версию на корню.

За время, пока я рассуждал о судьбах разведки и капитанах в спортивных костюмах, она успела покрыться таким густым слоем информации. Грамматический разбор. Схемы предложений. Исключения с подчёркиваниями и стрелочками. Целая система знаний, выстроенная за последние двадцать минут.

А у меня в тетрадке — девственная пустота. Только дата на полях, написанная в самом начале урока, и пара бессмысленных каракулей, появившихся, судя по всему, в момент засыпания.

Я уставился на эту пустоту с тем чувством, которое испытываешь, когда наконец осознаёшь масштаб проблемы.

Вот как оно бывает в книжках про нормальных попаданцев?

Там всё правильно. Герой с ходу становится другом генсека. Тырит песни «Кино» и «Машины времени» — нагло, без зазрения совести — и все вокруг смотрят на него как на гения. В пятнадцать лет ворочает миллионами. Патентует изобретения. Спасает человечество от самого себя. В крайнем случае изобретает пенициллин заново — просто чтобы не скучать.

А я?

Меня кошмарит капитан КГБ в спортивном костюме, у которого, похоже, образовалось слишком много свободного времени. Голени болят так, будто по ним методично проехал трамвай — туда и обратно, с остановками. Впереди — выпускные экзамены, к которым я готов примерно так же, как первоклассник готов к защите кандидатской.

Математику сделаю — там логика работает. Но русский с его причастными оборотами — отдельная история с плохим концом.

Как я вообще до этого дошёл?

А вот так. Нахватался дел, как та обезьяна из анекдота. Работа в СКА — взял. Тренировки — взял. Ленка — взял. Шпионские игры с дядей Серёжей — получил в довесок, не спрашивая. Кондитерская фабрика — туда же.