Девицы у флагштока. Три штуки, возраст неопределённый — от восемнадцати до двадцати пяти, ярко накрашенные, начёсы такие, что головы кажутся отдельными планетами. Одна в куртке на молнии с меховой оторочкой, вторая — в болонье с переливом. Третья курит длинную тонкую сигарету «More» — коричневую, с золотым ободком. Такие в Союзе не продают.

Девицы работали не только по прямому назначению. У них всегда была информация: кто из иностранных приехал, что привёз, сколько хочет получить рублями, есть ли у него «джинса», кассеты, жвачка или, если повезёт, электроника. Они работали как фильтр — собирали данные на ходу, передавали выше. За это получали свой процент.Наверное.

Чуть подальше — стайка пацанов лет по шестнадцать-восемнадцать. Эти занимались самым нижним звеном пирамиды: перепродавали мелочёвку. Жвачка Wrigley's — рубль за пластинку (в магазине её нет вообще). Японская зажигалка Часы «Сейко», если повезёт найти — от полтинника, и то по знакомству. Если совсем удача — японский калькулятор, размером с пачку сигарет, но это уже редкость, и за такой можно три месяца жить припеваючи.

Был ещё уровень выше — те, кто работал напрямую с моряками и интуристами. Их не видно с первого взгляда. Они не тусовались на виду. Появлялись, делали дело, уходили. Свои встречи назначали в пивбарах, в подъездах, в поездах между Хабаровском и Владивостоком.

И совсем наверху — валютчики.

Их было двое-трое на всей Поляне. Узнавались не по одежде — одеты были как все, ничего лишнего, чтобы не привлекать внимания. Узнавались по тому, как держались. Чуть в стороне. Спокойно. Никакой суеты. Ничего лишнего в руках. Просто стояли — и ждали, когда к ним подойдут сами.Эти были камикадзе

В той, прошлой жизни, я обходил такие места десятой дорогой.

Нормальному человеку на «Поляне» делать было нечего: либо загремишь по 88-й за одну зелёную бумажку — восемь лет, без вариантов, — либо просто по морде получишь, легко и без предупреждения. Те, кто сюда ходил, либо уже плотно сидели в системе, либо были настолько молоды и глупы, что не понимали, во что лезут.

Я не был ни тем, ни другим. Но сейчас выбора не было.

Я продрог до костей — пальцы в карманах куртки одеревенели, ноги в кроссовках чувствовались как чужие. Спрыгнул с парапета, потоптался секунду, чтобы вернуть кровь в ступни, и направился к Вопиле.

Олег описал его точно: лет тридцать, аляска, кроссовки дорогие — итальянские, белые с синей полосой, такие в Хабаровске были у двух-трёх человек на весь город. Лицо казалось смутно знакомым — что-то всплывало из будущего, какая-то лысая упитанная физиономия, постаревшая лет на пятнадцать-двадцать. Я никак не мог сообразить, откуда. Может, мелькал в новостях. Может, в каком-то деле, про которое я читал. Память упрямо подсказывала: видел, видел, но имени и контекста не давала.

Вопилой его звали потому, что много базарил. Олег говорил, что в деле он надёжный, но болтливый — мог рассказать про сделку на следующий день в пивбаре трём случайным знакомым. Старшие валютчики его терпели, но в свой круг не пускали — слишком разговорчив. Но валюта у него была, как никто не знал.

Противоречивый человек. Ценный канал плюс ненадёжная голова. Именно поэтому держат на расстоянии. И именно поэтому Олег направил меня к нему, а не к более авторитетным — тем меньше повода связываться со школьником.

Я подошёл и остановился в полутора шагах.

— Привет — сказал я негромко. — Закурить нет?

— Не курю, — буркнул он.

Я только что видел, как он затягивался. Окурок ещё дымился у его ноги.

— Ладно. Тогда продай баксы. На тебя указали.

Я сказал это ровно, без торопливости. Он не повернул головы — смотрел куда-то сквозь меня, на воду, на буксир, на чаек. Куда угодно, только не на меня.

— Мальчик, иди мороженое ешь. Или в «Морской бой» поиграй в кинотеатре.

— Мне не нужно мороженое. Двести пятьдесят баксов.

Медленно повернулся. В глазах — скука с нарастающим раздражением. Такой взгляд бывает у людей, которых достал один и тот же вопрос.

— Ты тупой? Иди отсюда, пока дяди добрые. Не порти пейзаж.

Я не ушёл.

Вернулся на парапет, сел. Смотрел на реку. Ждал.

Терпение — это то, чему учит возраст.

Здесь дела решают быстро. Либо подойдут, либо нет. Если нет — значит, передумали, и проблема превратилась в долгую. А долгая проблема на Поляне опаснее быстрой: её начинают обсуждать, передавать, продавать, и через неделю на тебя смотрит весь центр города.

Я ждал. Чайки орали. Буксир уползал куда-то за поворот.

Через пять минут я боковым зрением засёк: Вопила едва заметно кивнул кому-то за автобусом. Понятно.

Из-за «Икаруса» вышел крепкий парень. Молчаливый, с лицом, у которого нет выражения — просто функция. Лет двадцать, тяжёлый, движется неспешно. Подошёл, взял меня за локоть без предупреждения и повёл за угол музея, в тихую зону — туда, где не видно с Поляны.

Я не сопротивлялся. Сопротивляться сейчас — потерять единственный шанс. Пусть ведёт. За углом разговор будет другим.

Пока шли — секунд десять — я успел нащупать в кармане свинчатку. Старый добрый «валик», обмотанный потёртой кожей. Прихватил из соображений «надеюсь, не понадобится, но пусть будет». Не особо элегантное оружие. Зато действенное.

К моменту, когда мы зашли за угол, она уже легла в ладонь как влитая.

— Ты чё, берега попутал, урод? — прохрипел он, разворачивая меня и замахиваясь для удара в челюсть. Размашистого, тяжёлого. Такого, после которого неделю ешь через трубочку.

В его мире я был наглым подростком, которого надо проучить.

В моём — он был большой и медленной мишенью.

Как только он замахнулся — я сместился с линии. Кулак пролетел мимо, распоров воздух. Я ответил коротким сухим ударом в челюсть — без замаха, от корпуса, как учил Иваныч. Свинчатка в кулаке добавила вес.

Парень, застигнутый собственной инерцией, пошёл на колени. Лицо у него стало растерянным — не злым, не больным, а именно растерянным. У таких в голове есть только одна программа: «я бью, мне не отвечают». Когда программа сбоит — они зависают.

Я коротко добавил под дых. Не сильно — чтоб не сломать что-то лишнее, просто чтобы не встал раньше времени. Он сел в грязь у стены, держась за живот.

-Извини, братан ты первый начал- спокойно сказал я

Я поправил куртку, спрятал свинчатку обратно в карман и вышел из-за угла.

Вопила стоял там же. Поза чуть изменилась: он видел.

Не всё, конечно. Из-за «Икаруса» виден был только конец сцены. Но достаточно, чтобы понять расклад.

— Послушай, — сказал я, подходя. — Мне по возрасту не положено быть мусором, сам понимаешь. Так что не дёргайся. Мне надо решить вопрос. Либо ты продаёшь мне двести пятьдесят, либо говоришь, на кого выйти. Я не уйду.

Он сплюнул. Матернулся. Послал лесом. Повторил для надёжности — видимо, боялся, что я не понял с первого раза.

Я вернулся на парапет.

Через десять минут подошли двое.

Тот, с отбитой челюстью — смотрел с лютой ненавистью. Держал её немного вбок, осторожно. Видимо, я ему всё-таки что-то сдвинул — теперь будет неделю говорить шепеляво.

Второй — постарше, в сером плаще с поднятым воротником, говорил сипло, будто простужен или просто привык разговаривать тихо. Лет тридцать пять — сорок, лицо обветренное, без особых примет. Из тех, кто легко растворяется в толпе и которого трудно потом вспомнить.

— Слышь, каратист, — он навис надо мной. — Ты чё за цирк устроил? Тебе жить надоело?

Я пожал плечами.

— Мне баксы нужны. Двести пятьдесят. Срочно. У меня рубли, у вас товар. Чего вы мне экзамены устраиваете? Человека зарядить надо, он в Москву улетает — время поджимает.

Про Москву я добавил для веса. В 85-м Москва — это всегда серьёзно. Это не провинциальные разборки, это другой уровень. Если человек улетает в Москву — значит, сделка серьёзная, значит, за ним кто-то стоит, значит, валить такого клиента невыгодно.