Сиплый молчал. Разглядывал меня. Долго.

Я понимал, что именно он пытается прочитать: кто такой, откуда, зачем, не мусор ли, не подстава ли. На Поляне это было первое и главное — проверить. Иначе либо срок, либо нож под рёбра.

Я сидел спокойно и ждал. Спина уже задеревенела от холодного гранита, но показывать дискомфорт нельзя. Сидеть надо так, будто ты всю жизнь сидел на холодном гранитном парапете и ничего лучше для тебя не существует.

— Деньги с собой? — спросил он наконец.

— Понятно, что нет. Я что, лох — по Поляне с косарём в кармане гулять?

Он хмыкнул. Это был хороший знак — значит, логика прошла. Лохи носят деньги с собой. Не лохи — оставляют дома и приходят на разведку.

— И откуда его знаешь? — кивнул он в сторону Вопилы.

— Кличка Вопила. Валютчик. Чего, в первый раз что ли?

Сиплый чуть приподнял бровь.

— На него указали. Говорите место и время — встретимся.

Он оглянулся. Пошептался с Вопилой — коротко, пара слов. Вопила недовольно поморщился, но кивнул.

Сиплый вернулся.

— Ладно. Не при делах я. — Он повернулся к Вопиле: — Клиент дело говорит. Не хотите — скажите, я его к другому направлю.

Атмосфера сдвинулась. Едва заметно — но сдвинулась.

Я перестал быть наглым пацаном, которого надо прогнать.

Вопила смотрел на меня долго — с тем выражением, каким опытные люди смотрят на что-то, что не вписывается в привычную картину. Школьник, но не трясётся. Молодой, но говорит коротко и по делу. Пришёл один, без прикрытия — и при этом не боится. Непонятный

А непонятное на Поляне — это либо опасность, либо возможность.

Он это знал. Я это знал.

— Послезавтра, — сказал он наконец. — Сюда же. В одиннадцать. Один. И деньги принесёшь.

Я кивнул.

Встал, поправил куртку, потянулся Сказал «до завтра» и пошёл обратно к остановке. Не торопясь. Спиной чувствовал взгляд — они смотрели, куда я пойду, один ли, не ждёт ли меня кто за углом.

Никто не ждал.

Автобус пришёл через семь минут. Маршрут двадцать пятый, до моего района сорок минут с остановками.

Я занял место у окна, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.

Внутри потихоньку отпускало. Адреналин сходил волнами — сначала отпустило плечи, потом руки, потом колени. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.

Пока тащились до дома, смотрел на серую весеннюю улицу — обшарпанные пятиэтажки, очередь у овощного, мужики у пивной бочки в своих неизменных кепках — и думал только об одном.

Где взять ещё двести пятьдесят рублей до завтра.

Внутри потихоньку отпускало.

Адреналин сходил волнами — сначала отпустило плечи, потом руки, потом ноги. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.

Рядом сел дед с двумя авоськами. Одну поставил на пол, вторую держал на коленях — там что-то угловатое, завёрнутое в газету. От авосек пахло сельдью и луком. Дед тут же задремал, привалившись к окну. Голова у него моталась в такт дороге, туда-сюда, туда-сюда, как маятник часов с севшей пружиной.

Автобус тащился. За окном плыл апрельский Хабаровск — обшарпанные пятиэтажки с тёмными пятнами сырости под карнизами, голые тополя, которые только-только начали набухать почками, очередь у овощного — человек пятнадцать, в основном пенсионерки с хозяйственными сумками. Мужики стояли особняком, у вино водочнго отдела в неизменных кепках и плащах. Очередь у них короче, но стоят плотнее.

Я смотрел на них и думал: куда они пойдут потом? Домой? К жёнам с хмельным выдохом и виноватой улыбкой? Или до следующей точки? Интересно, что было бы, если бы у каждого из них — баня, горячий ужин, стопка после. По-человечески, дома. Но нет. Стоят мерзнут под апрельским ветром.

Стоп.

Баня.

Я не сразу понял, почему слово зацепилось. Потом — понял.

Не как поиск в картотеке, где нашёл — достал — прочитал. Скорее как старый магнитофон, у которого плёнка перекручена: крутишь, крутишь, слышишь шум — и вдруг из шума вырастает нужная мелодия. Не вся сразу, а сначала один такт, потом второй.

Один такт — баня. Второй — пиво. Третий — золотой «Ролекс» поверх влажной простыни.

И вот уже лицо.

Вопила. Постаревший лет на пятнадцать, лысеющий, грузный. С печаткой на мизинце и таким видом, будто весь мир ему немного задолжал — немного, не много, он человек скромный.

Это не было откровением. Просто память, перегруженная событиями двух жизней, наконец выудила нужный файл. И вместе с лицом пришло всё остальное — запах дорогого одеколона, смешанного с перегаром, голос, который слышен поверх всех остальных голосов, и лёгкий приступ тошноты от этого сочетания.

Середина девяностых. Хабаровск, центр, частная баня в двух кварталах от рынка.

Мы решали вопросы. Серьёзная по тем временам тема: контракт на поставку пяти подержанных «японок» через Находку — праворульных, само собой. Леворульные к тому времени ужестоили в два раза дороже. Ударили по рукам с партнёрами, и кто-то предложил отметить — здесь, в приватном боксе, без лишних глаз.

Баня была из тех, где всё устроено для дела, а не для отдыха. Два бокса с парилками, бильярдный стол в общем зале, пластиковые столы со следами кружек. На стенах — ничего лишнего, только вентилятор под потолком и прибитый гвоздём календарь с видом голых нимф, лет пять как просроченный.

Пиво было холодное. Разговоры громкие. Накурено так, что глаза щипало.

И вот в этом — в дыму, в тепле, под гул голосов — я его и увидел.

Он сидел в дальнем углу и сразу было видно, что он здесь не случайно и не тихо.

Представился Игорем Николаевичем. Владелец сети коммерческих магазинов — сказал с той интонацией, с которой в девяностых говорили люди, привыкшие, что имя открывает двери. «Ролекс» на запястье поверх простыни. Золотая печатка. Говорил много, с жестами, с расстановкой — так говорят люди, которые давно поняли, что если молчишь, тебя не замечают.

Мой товарищ, Саня «Седой» — человек, который прошёл Крым, рынки и один раз чуть не прошёл следственный изолятор — слушал его молча, с кружкой в руке. Потом наклонился ко мне и сказал тихо, почти в ухо:

— Улыбайся и кивай.

Пауза.

— Это Вопила. Артист. Клоун — но опасный.

Больше Седой ничего не добавил. Вернулся к своей кружке.

Вопила набрался быстро — пиво шло в него легко, по-привычному — и начал рассказывать. Не хвастался, нет. Именно рассказывал — с деталями, с паузами в нужных местах, с той уверенностью человека, которому есть чем гордиться и который при этом делает вид, что это просто трёп.

О том, как поднимался в Хабаровске в середине восьмидесятых. Когда за джинсы могли исключить из комсомола, а за валюту — присесть на пятёрку. Как начинал с нуля, как рисковал, как выходил сухим.

Среди прочего — схема.

Та самая, коронная. Пятьсот долларов, каждыйдень.

Он ловил клиентов на жадности.

Предлагал доллары по три пятьдесят, когда у фарцовщиков на «плешке» шло по пять. Разница в рубль пятьдесят с доллара — цифра небольшая. Но если берёшь двести — это триста рублей экономии. Три месячных оклада инженера. Три. Подчёркивал это пальцем по столу — три.

У любого цеховика или завскладом при таких числах загорались глаза. Это тот азарт, который умнее страха. Человек знает, что рискует. Знает, что нельзя. Но триста рублей — это конкретно, это осязаемо, а риск — абстрактно, далеко, с другими людьми.

Пока клиент, потея от страха пополам с восторгом, судорожно пересчитывал пачку в подъезде или за углом пивбара — трогал каждую купюру, смотрел на просвет, убеждался что портреты настоящие, что бумага та — Вопила технично засвечивал фальшивку. Или просто рваную, склеенную скотчем изнутри — незаметно, если смотреть быстро.