— Но потом нападения возобновились. Тигры плевать хотели на глиняных истуканов и вели себя как прежде.

В другой раз некий лесник выступил с не менее остроумным предложением: что, если люди будут носить маски на затылке? Тигры всегда нападают на людей сзади, рассуждал он, поэтому они перепугаются, если внезапно наткнутся на пару нарисованных глаз. Эту идею тоже восприняли с великим энтузиазмом. Наделали и раздали кучу масок и распространили информацию, что в Шундарбун затеяли новый невиданный эксперимент. В этой идее было нечто настолько колоритное, что она завладела воображением публики, тут же набежали телевизионщики, киношники снимали фильмы.

Тигры, увы, отказались сотрудничать.

— Очевидно, у них не было проблем с различением масок и лиц.

— То есть ты хочешь сказать, что тигры действительно способны продумывать подобные штуки? — удивился Канаи.

— Не знаю, Канаи. Я живу здесь больше пятидесяти лет и никогда не видела тигра. И не хочу видеть. Я пришла к убеждению, которого придерживаются люди в этих местах: если ты увидишь тигра, то едва ли выживешь, чтобы об этом рассказать. Вот о чем я толкую тебе, Канаи, нельзя лезть в джунгли с бухты-барахты. Прежде чем идти, спроси себя, нужно ли это тебе на самом деле.

— Но я не собираюсь лезть в джунгли, — возразил Канаи. — Я намерен сидеть на бхатботи, далеко от опасности.

— И ты думаешь, что бхатботи убережет тебя?

— Мы будем на воде, вдали от берега. Что там может случиться?

— Канаи, позволь я расскажу тебе кое-что. Девять лет назад тигр убил маленькую девочку, прямо здесь, в Лусибари. Позже выяснилось, что он переплыл всю мохону Бидья, туда и обратно. Ты знаешь, сколько это?

— Нет.

— Шесть километров в одну сторону. И в этом нет ничего необычного — известно, что они проплывали до тринадцати километров за раз. Так что ни на секунду не надейся, будто вода обеспечит тебе безопасность. На лодки и на бхатботи постоянно нападают, даже посреди реки. Это случается несколько раз в год.

— Правда?

— Да, — кивнула Нилима. — А если не веришь мне, просто присмотрись к любой из лодок Лесного департамента. Увидишь, что они похожи на плавучие крепости. На окошках стальные решетки толщиной с мое запястье. И это несмотря на то, что лесные инспекторы вооружены. Скажи мне, у вашей бхатботи есть решетки на иллюминаторах?

— Не помню, — озадаченно ответил Канаи.

— Вот, — назидательно заметила Нилима, — ты даже не обратил внимания. Похоже, ты сам не знаешь, во что ввязываешься. Забудем о животных — сами эти лодки и бхатботи представляют опасность. Каждый месяц мы слышим, что затонули одна или две.

— Тебе не о чем беспокоиться, — заверил Канаи, — я не буду рисковать.

— Канаи, ты что, не понимаешь? С нашей точки зрения, ты уже рискуешь. Остальные идут в джунгли в силу необходимости — но не ты. Ты идешь из прихоти, кхеял[113]. У тебя нет веской причины идти.

— Неправда, у меня есть причина, — выпалил Канаи и сам себя оборвал на полуслове.

— Канаи? — насторожилась Нилима. — Ты что-то утаил?

— Ну, это просто…. — Он не мог придумать, как сказать, и повесил голову.

Нилима проницательно взглянула на него.

— Это все та девушка, да? Пия?

Канаи молча отвел глаза, и с горечью, которой Канаи никогда прежде не слышал в ее голосе, Нилима произнесла:

— Все вы одинаковы, мужчины. Кто может винить тигров, когда хищники вроде вас считаются человеческими существами?

Она взяла Канаи за локоть и подвела к двери:

— Будь осторожен, Канаи, просто будь осторожен.

ПАМЯТЬ

После того как мы провели полчаса с дельфинами, Хорен погреб к берегу Горджонтулы. Когда мы были уже близко, Хорен с озорной улыбкой повернулся ко мне:

— Саар, приходит время ступить на берег. Скажите, Саар, вы чувствуете страх?

— Страх? — удивился я. — О чем ты, Хорен? Почему я должен бояться? Разве ты не со мной?

— Потому что именно страх защищает вас, Саар, именно он сохраняет жизнь. Без него вдвое опаснее.

— Так, получается, ты боишься, Хорен?

— Да, Саар. Посмотрите на меня. Разве вы не видите страха на моем лице?

И правда, приглядевшись внимательнее, я заметил нечто необычное в его лице — настороженность, серьезность, заостренное внимание в глазах. Напряжение было таким явным, что тотчас передавалось другим, и вскоре я готов был искренне признаться Хорену, что боюсь не меньше, чем он.

— Да. Хорен. Я чувствую.

— Хорошо, Саар. Это очень хорошо.

Когда лодка оказалась метрах в двадцати от берега, Хорен перестал грести и поднял весла. Прикрыв глаза, он принялся бормотать и жестикулировать.

— Что он делает? — спросил я Кушум.

— Вы разве не знаете, Саар? Он же ба́ул. Знает мантры, которые закрывают пасть диким кошкам. Он знает, как не дать им напасть на нас.

В иных обстоятельствах я, возможно, и посмеялся бы, но сейчас я впрямь боялся, мне вовсе не нужно было прикидываться напуганным. Пусть я прекрасно понимал, что Хорен смог бы захлопнуть пасть тигру с тем же успехом, что и вызвать бурю, но меня успокаивали его бессмысленные бормотания, отсутствие бравады. Его поведение совсем не походило на пассы волшебника, творящего заклинания, — скорее, он напоминал механика, покрепче подкручивающего гайку, чтобы ничего не отвалилось.

— Теперь слушайте меня, Саар, — сказал Хорен. — Поскольку вы раньше тут не бывали, я должен объяснить вам правило.

— Какое правило, Хорен?

— Правило, Саар, состоит в том, что когда мы сойдем на берег, вы не должны оставить там никакой частицы себя. Нельзя плевать, мочиться, нельзя присесть, чтобы справить нужду, нельзя оставить свою утреннюю еду. Если вы нарушите это правило, нам всем будет плохо.

Хотя никто даже не улыбнулся, я почувствовал себя несколько задетым.

— Брось, Хорен, — проворчал я, — я уже сделал свои дела. Если только страх мой не разрастется так, что накроет меня целиком, мне не придется ничего оставлять после себя.

— Хорошо, Саар. Я просто подумал, что надо сказать.

Затем он снова взялся за весла и, как только берег оказался совсем рядом, прыгнул через борт, чтобы подтолкнуть лодку. Фокир, к моему изумлению, почти мгновенно прыгнул следом. Хотя вода и доходила ему до шеи, мальчик торопливо подставил плечо под борт и принялся толкать. Никто больше не удивился сноровке малыша. Его мать повернулась ко мне, гордость переполняла ее:

— Видите, Саар, река у него в крови.

Я бы многое отдал, чтобы иметь возможность сказать то же самое о себе, — сказать, что и в моей крови течет река, неся в себе свое греховное бремя. Но никогда еще я не чувствовал себя настолько чужаком, как в тот момент. Я был рад хотя бы тому, что годы, проведенные в стране приливов, научили меня правильно ставить ноги в ил, потому, когда пришло время выбираться из лодки, я смог без труда поспевать за спутниками на берегу.

Мы направились к бадабону, Хорен шел первым, расчищая путь своим даа. Следом за ним Кушум, с глиняным божком на плече. Я замыкал цепочку, и ни на мгновение меня не покидала мысль, что если бы тигр бросился на меня там, в густых мангровых зарослях, я оказался бы для него лакомой и неподвижной, словно запертой в клетку, добычей.

Но никакого несчастья не случилось. Мы вышли на поляну, и Кушум устремилась к святилищу, которое представляло собой всего лишь помост с бамбуковыми стенками, крытый соломой. Здесь мы поставили изображения Бон Биби и Шаха Джонголи, а затем Кушум зажгла несколько палочек благовоний, а Фокир принес цветы и листья и положил их к ногам божеств.