— Смотри, вот одна из банкнот. Видишь, что тут сказано? «Ценность банкноты обеспечена живым человеком, а не мертвой монетой. Сама она практически ничего не стоит, но приносит стопроцентную прибыль в виде возделанных земель, выкопанных водохранилищ, построенных домов и т. д., а также более здоровой и изобильной ЖИЗНИ». — Нирмол протянул бумагу Канаи. — Видишь! Эти слова могли быть написаны самим Марксом, это всего лишь трудовая теория стоимости. Но взгляни на подпись. Что там написано? Сэр Дэниэл Мак-Киннон Гамильтон.

Канаи повертел в руках клочок бумаги.

— Но зачем это все? Если не для того, чтобы зарабатывать деньги, тогда для чего ему все эти хлопоты? Не понимаю.

— Это была мечта, Канаи. Его желания ничем не отличались от желаний мечтателей всех времен. Он хотел построить страну, где нет эксплуатации, а люди живут вместе без мелочных социальных различий и разногласий. Он мечтал о таком месте, где мужчины и женщины могли бы по утрам быть земледельцами, поэтами днем и плотниками — по вечерам.

Канаи расхохотался.

— И посмотри, чем все закончилось, — сказал он. — Этими изъеденными крысами островами.

То, что ребенок может быть столь самоуверенно циничным, поразило Нирмола. Несколько раз беспомощно открыв и закрыв рот, он пролепетал:

— Не надо смеяться, Канаи, — просто страна отлива тогда не была готова. Когда-нибудь, кто знает? Может, это еще сбудется.

ОКНО СНЕЛЛА

В чистых водах открытого моря солнечный свет льется сверху перевернутым конусом, острие которого направлено в глаз смотрящего. Основание конуса — прозрачный диск, что ореолом висит над головой. Именно через эту призму, известную как «окно Снелла», океанский дельфин воспринимает мир за пределами воды; при погружении дельфина в воду этот круг-портал следует за ним повсюду, создавая просвет в серебристом сиянии, что формирует поверхность воды, если смотреть на нее снизу.

Реки, подобные Ганге и Брахмапутре, затягивают это окошко завесой из ила, в их непроницаемых водах свет теряет свою силу уже в нескольких сантиметрах от поверхности. Ниже лежит поток взвеси, в которой видимость не распространяется дальше протянутой руки. Без освещенного портала, указывающего путь, представление о том, где верх и где низ, как и направления «вверх» и «вниз», очень быстро начинают путаться. И, будто для решения этой проблемы, гангский дельфин обычно плавает на боку параллельно поверхности, один боковой плавник обратив ко дну, словно пытаясь удержаться в своем темном мире, цепляясь за его пол.

В открытом море Пия без труда справилась бы с падением, подобным тому, что только что пережила. Она была опытным пловцом и смогла бы удержаться даже против течения. Именно дезориентация, вызванная особыми условиями освещенности в илистой воде, повергла ее в панику. Задыхаясь, она чувствовала, как ее окутывает кокон зловеще мерцающего мрака, и не могла понять, вверх она смотрит или вниз. Голову заполонил запах или, скорее, металлический привкус, знакомый ей, — не кровь, но вдыхаемая грязь. Он проникал в рот, нос, горло и в глаза — саван, сковывающий ее, окутывающий своими облачными пеленами. Пия взметнула руки, царапая его, отталкивая, колотя, но илистые края, казалось, постоянно отступали, словно скользкие стенки плодного пузыря. Внезапно она почувствовала, как что-то коснулось ее спины, и дернулась в сторону, уверенная, что это рептилия. Она попыталась перевернуться в воде, увидеть врага, но перед глазами было лишь непроницаемое желто-коричневое матовое сияние. Руки и ноги уже сводило, силы оставляли ее, но она все молотила и молотила по воде.

Затем что-то пронеслось рядом и ткнулось в нее. Пия почувствовала, как ее тянет вперед, сил сопротивляться уже не осталось. Внезапно голова ее оказалась на поверхности, кожу окатило потоком воздуха. Но дышать она по-прежнему не могла — нос и рот были забиты илом.

Работая руками, она попыталась приподняться над водой, но лишь затем, чтобы ее опять ударили по лицу. И тут же чьи-то руки подхватили ее. Ладонь сжала ее шею и дернула вверх, запрокидывая голову, и чьи-то зубы прижались к ее зубам. Во рту будто включился насос, что-то вылетело у нее из гортани. Мгновением позже она ощутила, как воздух пробивается в легкие, и принялась хватать его — еще и еще. Рука крепко держала ее над водой, в левом плече остро покалывало. Судорожно глотая воздух, Пия сообразила, что это рыбак держит ее и это его щетина царапает ей кожу. Резкая боль, похоже, прояснила ее разум, и она заставила себя расслабить панически сжавшиеся мышцы, успокаивая тело до той степени, где оно могло начать плыть.

Течение отнесло их далеко от лодки, и Пия понимала, что парень не сможет отбуксировать ее, если она не будет вести себя спокойно. Перевернувшись в воде, она выгнула спину, чтобы удержаться на плаву, и подхватила его под руку. Течение упорно тянуло ее прочь, Пия чувствовала, как рыбак напрягается, преодолевая каждый дюйм, словно тащит ее вверх по крутому склону.

Наконец Пия ухватилась за борт, и рыбак, поднырнув, вытолкнул ее из воды. Пия шлепнулась на дно лодки, и в тот же миг проглоченная вода хлынула изнутри, заливая глотку. Пии казалось, что она вновь тонет. Вода лилась из носа и изо рта. Пия вцепилась пальцами в горло, будто пыталась ослабить гарроту. Затем руки рыбака обхватили ее за плечи и перевернули на спину. Он придавил ее всем своим весом, прижался ртом к ее губам, высасывая воду из ее горла и вдувая воздух в легкие.

Как только трахея очистилась, он поднялся. Пия услышала, как он сплевывает в воду, и поняла, что он избавляется от привкуса ее рвоты.

Когда нормальный ритм дыхания вернулся, Пия открыла глаза. Лесной инспектор и его приятель, лоцман, злобно пялились на нее с катера, облокотившись на поручни, и перешептывались, наблюдая, как она задыхается. Заметив, что она смотрит на них, лесной инспектор начал тыкать пальцем на свои часы и на солнце, которое скользило за горизонт в багровом сиянии. Сначала Пия не уловила смысл его жестикуляции, но когда он принялся махать рукой, как бы подзывая, поняла: приближается темнота, и он хочет, чтобы она поторопилась и вернулась на катер, дабы продолжить путь, куда они там собирались.

Категоричность этого требования разозлила Пию. Этот человек, очевидно, полагал, что у нее нет иного выбора, кроме как следовать его указаниям, что она смирится с любыми требованиями, которые он решит выдвинуть. С самого начала она ощущала угрозу от этого инспектора и его приятеля. Пия понимала, что в данных обстоятельствах вернуться на катер означало бы признать собственную беспомощность. Если она сейчас отдаст себя в их власть, то будет считаться покорной жертвой. Она не могла вернуться на катер — но что еще ей оставалось?

В голове неожиданно мелькнуло слово, как вспышка. Пия села, выпрямившись, и попыталась схватить это слово, удержать, прежде чем оно ускользнет. Рыбак пристроился на корточках на носу, голый, если не считать набедренной повязки. Он сорвал с себя лунги, перед тем как броситься в воду, и мальчик сейчас вытирал ею его мокрую голову. Когда Пия села, мальчик прошептал что-то, и рыбак обернулся. Поспешно, пока слово не успело вылететь из головы, она проговорила: «Лусибари?» Он нахмурился, будто давая понять, что не расслышал, поэтому она повторила: «Лусибари? — И добавила: — Машима?» Тут он кивнул, подтверждая, что ему знакомы эти имена.

Пия вытаращила глаза: неужели он на самом деле знает эту женщину? Чтобы убедиться, она произнесла еще раз: «Машима?» И он еще раз кивнул и улыбнулся — дескать, да, он прекрасно понимает, о ком идет речь. Но Пия все еще не была уверена, до конца ли он понял, о чем она спрашивает. И, дабы не осталось сомнений, показала жестами, указывая сначала на себя, потому на горизонт, объясняя, что хочет, чтобы он отвез ее туда на своей лодке. Рыбак в очередной раз кивнул и добавил, подтверждая: «Лусибари».