Канаи поднял руку, вытирая грязь со своих глаз, а когда вновь открыл их, Фокира в поле зрения уже не было. Что-то заставило Канаи оглянуться. Завязнув в иле, он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что лодка отплывает. Лица Фокира он не видел, только спину — парень сидел на корме, энергично работая веслами.

— Погоди, — взмолился Канаи. — Не бросай меня здесь.

Но слишком поздно, лодка уже скрывалась за мысом.

Канаи следил, как нос лодки покачивается, взлетая над рекой, когда заметил косую рябь на воде. Он присмотрелся, и теперь стало очевидно, что под поверхностью что-то есть. Скрытое под темным илом, оно двигалось к берегу, прямо к нему.

В голове Канаи теснились видения того, как страна приливов вершит смерть. Тигр, говорят, убивает мгновенно, ударом передней лапы, ломая шейный позвонок. Ты даже не почувствуешь боли, ты умрешь от ужаса уже при звуках тигриного рыка, еще до того, как нанесен удар. В этом, несомненно, присутствует своеобразное милосердие — по крайней мере, с человеческой точки зрения. Разве не поэтому люди, жившие с тиграми в непосредственной близости, часто считали их чем-то большим, чем просто животными? Потому что тигр — это единcтвенный зверь, который прощал тебе, что ты такой неловкий в своем преобразованном мире?

Или это потому, что тиграм известен ужас смерти от лап рептилии? Крокодилы, вспомнил он, больше всего любят кромку воды, ведь в грязи крокодил может двигаться быстрее, чем человек, бегущий по траве, глина им не мешает — благодаря гладкому брюху и перепончатым лапам они могут использовать скользкий ил в своих интересах. Говорят, крокодил не лишит вас жизни, пока вы сами не утонете, он не станет убивать вас на земле, он утащит под воду, пока вы еще дышите. Никто не находил останки людей, убитых крокодилами.

Все прочие мысли улетучились из головы. Приподнявшись на корточки, Канаи начал пятиться, продвигаясь вверх, не обращая внимания на острые корешки, раздиравшие кожу. По мере того как он удалялся от места, где еще недавно была лодка, ил становился все мельче, а побеги мангров все выше и гуще. Он больше не видел ряби на воде, но это не имело значения — он хотел лишь как можно дальше убраться от реки.

Осторожно поднявшись на ноги, Канаи сделал шаг и почти тут же почувствовал мучительную боль в стопе, как если бы наступил на гвоздь или на осколок стекла. Выдергивая ногу из ила, Канаи успел заметить корешок мангрового «воздуховода», глубоко утонувший в почве, — он ткнул ногой прямиком в заостренный кончик. А потом он увидел, что споры рассеяны вокруг повсюду, как мины-ловушки, корни, соединявшие их, тянулись под поверхностью земли подобно замаскированным растяжкам.

Мангровый заслон, выглядевший с лодки таким непроницаемым и неприступным, сейчас казался убежищем, безопасной гаванью. Пробираясь через минное поле пневматофоров[133], Канаи вломился в заросли.

Змеевидные ветви мангров были податливы, они гнулись, не ломаясь, и резко выпрямлялись, как хлысты. Когда они смыкались вокруг, казалось, будто он попал в объятия сотен чешуйчатых рук. Деревья росли так густо, что Канаи видел не дальше чем на метр перед собой, река скрылась за стеной зелени, и если бы не склон, невозможно было бы понять, удаляется он от воды или наоборот. А потом вдруг заросли закончились, и Канаи вывалился на травянистую поляну, где росло несколько пальм. Он рухнул на колени. Одежда превратилась в лохмотья, тело в порезах и царапинах, мухи садились на кожу, над головой роились тучи москитов.

Канаи не мог себя заставить оглядеться. Здесь и должен бы сидеть тот зверь, если он на острове, — но какого зверя он имеет в виду? Канаи не мог вспомнить слово, даже эвфемизмы, которые использовал Фокир, разум в панике лишился языка. Звуки и знаки, которые в совокупности служили шлюзами между его разумом и чувствами, рухнули, сознание затопил поток чистых ощущений. Слова, которые он искал, эвфемизмы, которые были источником паники, заменил сам объект, вот только в отсутствие слов его нельзя было ни осознать, ни понять. Это был артефакт чистой интуиции, настолько реальный, что даже сам он не мог желать большей реальности собственного существования.

Канаи открыл глаза, и — вот оно, прямо впереди, менее чем в сотне метров. Оно сидело на задних лапах, подняв голову, и смотрело на него своими рыжеватыми мерцающими глазами. Верхняя часть шерсти сияла золотом в солнечных лучах, а живот был темным, покрытым коркой грязи. Оно было огромным, больше, чем Канаи мог вообразить, и единственными движущимися частями его тела были глаза и кончик хвоста.

Первоначальный ужас оказался таким, что Канаи не мог шевельнуть ни единой мышцей. Потом, собравшись с духом, он опустился на колени и медленно пополз обратно в гущу мангров, не отводя взгляда от животного, следя за подергивающимся кончиком хвоста. Только когда ветви сомкнулись вокруг него, Канаи поднялся на ноги. Развернувшись, он начал продираться сквозь окружавшие его заросли, не обращая внимания на шипы и занозы, впивавшиеся в тело. Вырвавшись наконец на отмель, он рухнул на колени и закрыл глаза предплечьем, готовясь к моменту удара — удара, который сломает ему шею.

— Канаи! — Крик заставил его открыть глаза, и он увидел Пию, Фокира и Хорена, бегущих к нему по берегу. И он вновь упал лицом в ил, и сознание его померкло.

Когда Канаи открыл глаза в следующий раз, он лежал на спине, в лодке, и на фоне ослепительной яркости послеполуденного солнца над ним медленно материализовалось лицо. Он не сразу сообразил, что это Пия, что она поддерживает его за плечи и старается приподнять.

— Канаи? Вы в порядке?

— Где вы были? — возопил он. — Я целую вечность торчал один на этом острове.

— Канаи, вы пробыли там всего десять минут, — сказала она. — И вы сами отослали Фокира. Он примчался за нами, и мы поспешили так быстро, как могли.

— Я видел его, Пия. Я видел тигра. — Теперь и Хорен с Фокиром нависали над ним, поэтому он добавил на бангла: — Она была там, кошка, — я ее видел.

Хорен покачал головой.

— Там ничего не было, — сказал он. — Мы смотрели, Фокир и я. Мы посмотрели и ничего не увидели. Если бы она там была, вас сейчас тут не было бы.

— Она была там, говорю вам. — Канаи трясло так, что каждое слово давалось с огромным трудом.

Пия сжала его запястье, стараясь успокоить.

— Канаи, — мягко проговорила она, — все хорошо. Вы в безопасности. Мы с вами.

Он хотел ответить, но зубы стучали, а дыхание перехватывало.

— Не стоит пока разговаривать, — сказала Пия. — У меня в аптечке есть успокоительное. Доберемся до «Мегха», и я дам вам лекарство. Сейчас вам нужно как следует отдохнуть. И скоро вам станет гораздо лучше.

ОГНИ

День угасал, когда Пия отложила свои записи и вышла из каюты. Проходя мимо каюты Канаи, она остановилась, прислушиваясь. Приняв таблетки, он проспал весь день, но сейчас, кажется, очнулся, потому что она услышала какое-то движение внутри. Пия подняла руку, чтобы постучать, но передумала и прошла на нос судна.

С закатом солнца Горджонтула, почти полностью поглощенная приливом, превратилась в едва заметное пятнышко суши, очерченное на фоне темнеющего неба. В гаснущем свете остров, казалось, мирно погружается в сон. Но едва Пия шагнула на нос, как темное пятно замерцало крошечными фосфоресцирующими точками. Иллюминация длилась всего мгновение, а затем остров вновь погрузился во тьму. Однако миг спустя огни засверкали вновь в идеальной синхронности — тысячи, даже миллионы сияющих искорок, таких ярких, что их было видно издалека. Глаза постепенно привыкали к ритму вспышек, и Пия начала различать извилистые линии корней и ветвей, очерченных этими крошечными проблесками.

Пия помчалась обратно и постучала в дверь Канаи: