— Звучит так, словно вы провели тут немало времени. Но ведь нет, верно?

Он поспешил подтвердить:

— О да. Я приезжал сюда лишь раз, еще ребенком. Откровенно говоря, я удивился, насколько отчетливо до сих пор помню это место, особенно учитывая, что пребывание здесь было своего рода наказанием.

— А что вас в этом удивило?

Он пожал плечами:

— Я не из тех, кто зацикливается на прошлом. Я предпочитаю смотреть вперед.

— Но мы же сейчас в настоящем, не так ли? — улыбнулась она. — Даже здесь, в Лусибари?

— О нет, — решительно возразил он. — Для меня Лусибари всегда будет частью прошлого.

Пия доела свой рис, встала из-за стола и принялась убирать тарелки. Это, кажется, смутило Канаи.

— Сидите, — сказал он, — это можно оставить Мойне.

— Я могу помыть точно так же, как и она, — возразила Пия.

— Ну ладно, — пожал плечами Канаи.

Споласкивая свою тарелку, Пия проговорила:

— Вот вы устраиваете меня на ночлег, кормите и все такое. А я ведь ничего не знаю о вас — кроме имени.

— Неужели? — Канаи растерянно усмехнулся. — Интересно, как же так получилось? Меня нельзя назвать неразговорчивым.

— И тем не менее это так. Я даже не знаю, где вы живете.

— Это легко исправить. Я живу в Нью-Дели. Мне сорок два, и большую часть времени я одинок.

— Вот как? — Пия поспешила перевести беседу в менее личное русло: — Вы ведь переводчик, да? Это единственное, что вы мне рассказали.

— Верно. По профессии я переводчик, хотя в настоящий момент я больше бизнесмен, чем кто-либо еще. Несколько лет назад, обнаружив дефицит профессионалов в Нью-Дели, я основал компанию. И сейчас я обеспечиваю переводчиками разнообразные организации: деловые компании, посольства, прессу, благотворительные организации — короче, всех, кто может заплатить.

— И большой спрос?

— О да, — энергично кивнул он. — Нью-Дели стал одним из ведущих мировых центров для проведения конференций и медиамероприятий, там постоянно что-то происходит. Я едва успеваю за всем следить. Компания непрерывно растет. Недавно мы запустили программу коррекции речи, направленную на исправление акцента у людей, работающих в колл-центрах. И это направление стало самым быстрорастущим.

Идея, что язык можно использовать для создания бизнеса, стала для Пии неожиданностью.

— В таком случае, вы сами, очевидно, знаете много языков?

— Шесть, — с усмешкой ответил Канаи. — Хинди, урду и бенгали сейчас для меня основные. Ну и английский, разумеется. Но есть еще два языка, к которым я время от времени обращаюсь, — французский и арабский.

Странное сочетание озадачило Пию:

— Французский и арабский! Как вы их выучили?

— Стипендии, — улыбнулся он. — У меня всегда была склонность к языкам, и студентом я часто посещал «Альянс Франсез» в Калькутте. Одно тянет за собой другое, и я выиграл стипендию. А когда был в Париже, появилась возможность учить арабский в Тунисе. Я ухватился за нее и ни разу не пожалел об этом.

Пия поправила серебряную сережку в правом ухе жестом детским в своей непосредственности, но одновременно по-женски изящным.

— Вы уже тогда знали, что перевод станет вашей профессией?

— О нет. Вовсе нет. В вашем возрасте я был таким же, как любой другой студент колледжа в Калькутте, голова моя была полна поэзии. В начале своей карьеры я хотел переводить Джи́бононо́ндо[95] на арабский и Адониса[96] на бангла.

— И что же случилось?

Канаи испустил театральный вздох.

— Если коротко, я быстро обнаружил, что хотя и бенгальский, и арабский обладают несметными богатствами, ни с одним из них невозможно зарабатывать на жизнь, только переводя литературу. Богатые арабы не интересуются бенгальской поэзией, а что касается богатых бенгальцев, не имеет значения, чего они хотят, их все равно слишком мало, чтобы на что-то повлиять. Поэтому в какой-то момент я смирился с судьбой и занялся коммерцией. И должен признаться, мне повезло попасть в бизнес в нужный момент, сейчас столько всего происходит в Индии, и здорово быть частью этого процесса.

Пия вспоминала истории, которые рассказывал отец о стране, которую покинул. Это была земля, где существовали всего две модели автомобилей и где жизнью среднего класса руководило жадное стремление ко всему иностранному. Мир, в котором жил Канаи, был столь же далек от Индии в воспоминаниях ее отца, как и от Лусибари и страны отлива.

— Вам никогда не хотелось снова начать переводить литературу? — спросила она.

— Иногда. Но не часто. В целом, должен признать, мне нравится руководить компанией. Нравится знать, что я даю людям работу, плачу зарплату, нанимаю студентов с дипломами, бесполезными в иных областях. И, давайте будем честны, мне нравятся деньги и комфорт. Нью-Дели — отличное место для холостяка с деньгами. Вокруг множество интересных женщин.

Признание застало Пию врасплох, и на мгновение она растерялась, не зная, как реагировать. Она стояла у раковины, складывая вымытую посуду. Отставила последнюю тарелку и зевнула, прикрыв рот ладошкой.

— Простите.

Он тут же заботливо заволновался.

— Вы, наверное, устали — после всего, что пережили?

— Совсем без сил. Думаю, мне пора спать.

— Уже? — Канаи выдавил улыбку, но видно было, что он разочарован. — Ну конечно. У вас был долгий день. Я уже говорил, что электричество отключат примерно через час? Обязательно возьмите с собой свечу.

— Я усну раньше.

— Отлично. Надеюсь, вам удастся как следует отдохнуть. А если что-нибудь понадобится, просто поднимитесь на крышу и постучите — я буду в дядином кабинете.

УРАГАНЫ

Я вернулся бы на Мориджапи уже на следующей неделе, но меня задержали все эти обычные процедуры и церемонии, которыми сопровождается уход на пенсию директора школы. Наконец все закончилось, и меня официально признали человеком, достигшим завершения своей трудовой жизни.

Спустя несколько дней в двери моего кабинета постучался Хорен.

— Саар! Я только что вернулся с рынка на Кумирмари, — сказал он. — Встретил там Кушум, и она настояла, чтобы я привез ее сюда.

— Сюда! — вздрогнул я. — На Лусибари? Но зачем?

— Встретиться с Машимой. Люди Мориджапи хотят попросить Машиму о помощи.

Я сразу понял, что это тоже было частью усилий поселенцев по получению поддержки. Хотя мог сказать им, что в данном случае это едва ли принесет плоды.

— Хорен, ты должен остановить Кушум, — сказал я. — Ей не будет никакой пользы от встречи с Нилимой.

— Я говорил ей, Саар. Но она настаивала.

— И где она сейчас?

— Внизу, Саар, ждет Машиму. Но смотрите, кого я привел. — Он сделал шаг в сторону, и я увидел, что все это время за его спиной прятался Фокир. — Мне нужно на рынок, Саар, так лучше ему побыть тут с вами.

И с этими словами он скатился по лестнице, оставив меня наедине с пятилетним малышом.

Будучи школьным учителем, я привык иметь дело с детьми во множественном числе. Никогда не имея собственных детей, я совсем не умел обращаться с ними поодиночке. И теперь, под пристальным взглядом единственной пары широко раскрытых глаз пятилетнего мальчика, я забыл все, что собирался сказать. В состоянии, близком к панике, я провел мальчика к краю крыши и показал на мохону Раймонгол.

— Гляди, товарищ, — сказал я. — Раскрой глаза и скажи мне — что ты видишь?

Наверное, малыш недоумевал, чего я хочу от него. Посмотрев в одну сторону, в другую, он в итоге сказал:

— Я вижу бад, Саар.

— Бад? Да, конечно, бад.

Это был не тот ответ, которого я ждал, но я с невыразимым облегчением ухватился за него. Потому что бад — это не только гарант человеческой жизни на нашем острове, это еще и наша бухгалтерия, и наш архив, наша библиотека историй. Пока в поле зрения оставался бад, я знал, что мне всегда будет что сказать.