Можно ли прославлять этот мир лучшим образом, чем так, как желал бы Поэт, говоря о гончарах и такелажниках, призывая:

БЕСЕДЫ

Приняв душ, Пия рухнула на стул у окна и поняла, что встать уже не сможет. После того как несколько дней приходилось сидеть на корточках или прямо на палубе, было странно ощутить опору за спиной и иметь возможность свободно болтать ногами, не опасаясь опрокинуться. Тело ее все еще хранило ритм покачивания лодки, а в ушах все еще стоял шелест ветра в мангровых зарослях.

Чувство возвращения на лодку внезапно вернуло и тот ужас, что она испытала утром. Все произошло так недавно, что ощущения словно до сих пор присутствовали, необработанные, в ее сознании — они пока не были поглощены памятью. Она вновь увидела резко дернувшуюся голову рептилии, когда челюсти сомкнулись над тем местом, где было ее запястье, как будто тварь была абсолютно уверена, что ухватила руку, и уже начала движение, которое должно было утянуть Пию из лодки в воду. Пия представила, как ее рывком увлекает в глубину, и краткий миг облегчения, прежде чем челюсти клацнули бы вновь, смыкаясь вокруг ее талии, утаскивая в те текучие мерцающие глубины, где солнечный свет теряет направление и где нет ни верха, ни низа. Она вспомнила свою панику при падении с катера, и это заставило подумать о мертвящем ужасе, который сопровождает осознание того, что ты в ловушке, из которой нет выхода. Эти образы, накладывающиеся друг на друга, создали монтаж такой яркости, что руки Пии начали подрагивать. И сейчас, в отсутствие Фокира, приключение казалось гораздо более пугающим, чем в тот момент.

Она с усилием выпрямилась и посмотрела в окно. Луна еще не взошла, вокруг царила темнота. Пия не видела почти ничего, кроме очертаний нескольких кокосовых пальм, а за ними — бороздчатая пустота, напоминающая сжатое поле. Затем она расслышала звуки бенгальской речи, доносившиеся из передней части дома, — женский голос контрапунктом глубокому баритону Канаи.

Пия заставила себя встать и сойти вниз. Канаи стоял в дверях с лампой в руке, беседуя с женщиной в красном сари. Женщина стояла боком к Пии, но обернулась через плечо, когда та подошла ближе, и лицо ее внезапно осветила лампа Канаи. Она была с Пией примерно одного возраста, плотного сложения, с крупным ртом и большими блестящими глазами. Между бровей у нее был нанесен красный бинди, и полоска киновари тянулась, словно рана, по пробору в ее блестящих черных волосах.

— А, вот и вы, Пия! — воскликнул по-английски Канаи, и по преувеличенному воодушевлению в его голосе Пия догадалась, что разговор шел о ней.

Женщина окинула ее спокойным и ясным взглядом, и у Пии создалось отчетливое впечатление, что ее опознали и оценили. Затем, с резкостью не менее тревожной, чем откровенность ее взгляда, женщина отвернулась. Вручив Канаи стопку металлических судков, она спустилась по ступеням и растворилась в ночи.

— Кто это был? — спросила Пия.

— А я вам не сказал? Это Мойна, жена Фокира.

— О? — Мойна настолько не походила на ту жену, которую она себе воображала, что Пии потребовалось некоторое время, чтобы это осознать. Чуть погодя она пробормотала: — Мне следовало догадаться.

— Догадаться о чем?

— Что это его жена. У сына ее глаза.

— Неужели?

— Ну да. А что она здесь делала?

— Принесла вот это, — Канаи приподнял судки, — здесь наш ужин. Мойна доставила его с больничной кухни.

Внимание Пии переключилось с Канаи на женщину, которая оказалась женой Фокира. Она ощутила укол зависти при мысли, что Мойна вернется к Фокиру и Тутулу, в то время как сама она поднимется в пустую комнату наверху. Это смутило Пию, и, чтобы скрыть чувства, она улыбнулась Канаи и поспешно выпалила:

— Она совсем не такая, как я представляла.

— Правда?

— Да. — И вновь Пия замешкалась, подбирая правильные слова. — Я имею в виду, она ведь очень привлекательна, верно?

— Вы так думаете?

Пия понимала, что следует сменить тему, но вместо этого продолжила, словно расковыривая ранку:

— Ну да. Думаю, она даже красивая, в своем роде.

— Вы правы, — сдержанно проговорил Канаи. — Она яркая женщина. Более того, по-своему необычная и выдающаяся.

— Правда? Как это?

— Просто представьте жизнь, которая ей досталась, — продолжал Канаи. — За возможность получить образование она боролась, преодолевая множество препятствий. И теперь она на пути к тому, чтобы стать медсестрой. Она знает, чего хочет — для себя и своей семьи, — и ничто не помешает ей достичь цели. Она амбициозна, решительна и добьется больших успехов.

В голосе Канаи прозвучала нотка, предполагавшая некое сравнение, и Пия невольно задумалась, как бы она сама выглядела в таком свете, — она никогда не имела больших амбиций, ей никогда не приходилось преодолевать трудности, чтобы получить образование. В глазах Канаи она, должно быть, безнадежно избалованная, своего рода стереотип. И его нельзя было винить за подобный взгляд — не больше, чем ее саму за то, что видела в нем пример определенного типа индийского мужчины, властного, тщеславного, эгоцентричного и все же, несмотря на все это, не лишенного обаяния.

Пия переключилась на более нейтральную тему:

— А Мойна и Фокир отсюда? С Лусибари?

— Нет. И она, и Фокир с другого острова, довольно далеко отсюда. Он называется Шатджелиа.

— Тогда как получилось, что они живут тут?

— Отчасти потому, что она учится на медсестру, а отчасти потому, что пытается дать образование своему сыну. Поэтому она так расстраивается, что Фокир берет его с собой на рыбалку.

— Она знает, что я провела с ними на лодке последние пару дней?

— Да. Она все знает — и про то, что инспектор забрал деньги, и как вы упали за борт, а Фокир нырнул за вами. И про крокодила знает — мальчик ей все рассказал.

Пия отметила, что упомянут только мальчик. Канаи намекал, что сам Фокир не рассказывал про их приключения или изложил жене иную версию событий? Интересно, известны ли Канаи ответы на эти вопросы, но Пия не могла заставить себя спросить. Вместо этого она сказала:

— Мойне, должно быть, любопытно, что я здесь делаю.

— Разумеется, — подтвердил Канаи. — Она спросила меня, и я объяснил, что вы ученая. На нее это произвело огромное впечатление.

— Почему?

— Вы же представляете, какое огромное уважение она испытывает к образованию.

— Вы ей сказали, что мы собираемся навестить их завтра?

— Да, они будут ждать нас.

Они вернулись наверх, в гостевые комнаты, и Канаи поставил тиффин[93] на обеденный стол.

— Надеюсь, вы проголодались, — сказал он, снимая крышки с судков. — Она всегда приносит слишком много еды, так что тут хватит на двоих. Посмотрим, что у нас сегодня. Так, рис, дал, рыбное карри, чорчори, бе́гун бха́джа[94]. С чего желаете на-чать?

Пия осмотрела контейнеры с откровенным сомнением.

— Надеюсь, вы не обидитесь, — сказала она, — но думаю, что ничего из этого не хочу. Мне приходится быть очень аккуратной с едой.

— Тогда немного риса? — предложил Канаи. — Это-то вы можете, а?

— Да, — кивнула она. — Полагаю, могла бы — если это просто белый рис.

— Тогда это вам. — Он выложил несколько ложек риса ей на тарелку, вручил ей ложку, а потом, засучив рукава, запустил пальцы в рис на своей тарелке.

За едой Канаи обстоятельно рассказывал о Лусибари. Он рассказал Пии про Дэниэла Гамильтона, про освоение острова и о событиях, приведших сюда Нирмола и Нилиму. Он казался таким знающим человеком, что Пия в итоге заметила: