— Значит, это не из-за рыка тигра?

— Может, и из-за этого, — рассмеялась она.

— А почему мы плывем на Горджонтулу? Почему именно туда, а не куда-то еще?

— Из-за моего отца, Саар.

— Твоего отца?

— Да. Однажды, много лет назад, его жизнь была спасена на этом острове.

— Как это? Что произошло?

— Хорошо, Саар, раз вы спрашиваете, я расскажу вам эту историю, но знаю, что вы, наверное, будете смеяться. Вы мне не поверите.

Это случилось очень-очень давно, еще до моего рождения. Мой отец рыбачил в одиночестве, и его застиг шторм. Ветер бушевал как одержимый, лодку разломало, руки его ухватились за бревно, и каким-то образом отец удержался на плаву. Унесенный течением, он добрался до Горджонтулы, там он забрался на дерево и привязал себя гамчой. Привязанный к стволу, он сопротивлялся буре, пока внезапно ветер не стих и не воцарилась тишина. Волны утихли, дерево снова выпрямилось, но луны не было, и вокруг ничего было не разглядеть.

И вдруг во тьме ночи он услышал горджон[108], а вскоре почуял необъяснимый запах. Ужас охватил его сердце, и он потерял сознание и упал бы, не удерживай его гамча. И в забытьи ему явилась Бон Биби.

«Глупец! — сказала она. — Не бойся, верь в меня. Это место, куда ты попал, я считаю его своим, если ты добр сердцем, здесь ты никогда не будешь одинок. Когда наступит день, ты увидишь, что пришло время отлива. Иди через остров к его северной оконечности. Не отводи взгляда от воды, будь терпелив и увидишь: ты не один, ты недалеко от меня. Ты узришь моих вестников, они мои глаза и уши, они будут с тобой, пока вода не поднимется. Тогда ты поймешь, что спасение близко, мимо будет проплывать лодка, и она вернет тебя на твою землю».

Ну кто устоял бы перед очарованием такой легенды, да еще так прекрасно рассказанной?

— Полагаю, сейчас ты скажешь, — улыбнулся я, — что именно так все и случилось?

— Ну да, Саар, именно так. А потом мой отец вернулся туда и построил на острове святилище Бон Биби. И до конца его дней мы каждый год ездили на остров в этот самый день, когда наступает время творить пуджу Бон Биби.

Я улыбнулся.

— А вестники? Скажешь, они тоже были настоящими?

— Ну да, Саар, — удивилась она, — были. И даже вы их скоро увидите.

— Даже я? — Тут я уже рассмеялся в голос. — Неверующий атеист? И мне тоже будет оказана такая честь?

— Да, Саар, — настаивала она, вопреки моему скептицизму. — Каждый может увидеть вестников Бон Биби, если знает, куда смотреть.

Я постепенно задремал под тенью своего зонта, а проснулся от звука голоса Кушум, сообщавшей, что мы прибыли.

Я с нетерпением ждал момента, когда смогу опровергнуть ее доверчивость. Я торопливо сел. Был отлив, и мы оказались в полном штиле на участке спокойной воды, берег все еще находился на некотором отдалении. Ничего не было видно — ни вестников, ни иных проявлений божественного. Я невольно напыжился, наслаждаясь своим триумфом.

— Ну и где же они, Кушум, — заявил я, — эти твои вестники?

— Погодите, Саар. Вы их увидите.

Внезапно раздался звук, как будто кто-то высморкался. Я изумленно повернулся — как раз вовремя, чтобы заметить, как под водой скрывается пятно черной блестящей кожи.

— Что это было? — воскликнул я. — Откуда оно взялось? И куда делось?

— Смотрите, — сказал маленький Фокир, указывая в другую сторону, — вон там.

Обернувшись, я увидел этих созданий, резвящихся в воде. На этот раз я заметил маленький треугольный плавник. Хотя никогда прежде я не встречал этих животных, но знал, что это, должно быть, дельфин, но точно не шушук, обычный для этих вод, потому что у них нет спинного плавника.

— Что это? — спросил я. — Какая-то разновидность шушук?

Теперь настал черед Кушум улыбаться.

— У меня для них собственное название, — сказала она. — Я зову их вестниками Бон Биби.

Вот он, момент ее триумфа, и я не мог ей в этом отказать.

Все время, что наша лодка оставалась в этом месте, животные рассекали воду вокруг нас. Что их там удерживало? Что заставляло выжидать? Я не представлял. Затем настал момент, когда один из них высунул голову над поверхностью и посмотрел прямо на меня. И я понял, почему Кушум с такой легкостью поверила, что эти животные — нечто иное, чем то, кем являются на самом деле. Ибо там, где она увидела знак Бон Биби, я увидел взгляд Поэта. Как будто он сам говорил мне:

«МЕГХА»

Наутро Пия с Канаи наняли велогрузовичок, чтобы доехать на другой конец острова взглянуть на бхатботи, добытый Фокиром. По пути, пока они тряслись на вымощенной кирпичом дорожке, ведущей к деревне, Пия попросила:

— Расскажите мне о владельце этой лодки. Вы сказали, что хорошо его знали?

— Мы познакомились, когда я мальчишкой приехал сюда, — объяснил Канаи. — Его зовут Хорен Наскор. На самом деле не могу сказать, что хорошо знаю его, но он был близок с моим дядей.

— А какое он имеет отношение к Фокиру?

— О, он ему как приемный отец. Фокир жил у него после того, как его мать погибла.

Хорен ждал у подножия дамбы, Фокир стоял рядом. Канаи сразу узнал Хорена: приземистый и широкоплечий, в точности как он помнил, но теперь торс был куда шире из-за внушительного живота. С возрастом складки на лице Хорена углубились так, что глаза его, казалось, почти исчезли. Однако годы, очевидно, добавили ему и солидности, ибо теперь он держался как патриарх, человек, внушающий уважение всем, кто его знал. И одежда его была одеждой состоятельного человека: полосатое лунги накрахмалено и тщательно выглажено, на белоснежной рубашке ни пятнышка. На запястье поблескивали тяжелые часы с металлическим браслетом, а из кармана рубашки торчали солнцезащитные очки.

— Ты помнишь меня, Хорен-да?[110] — поздоровался Канаи, складывая ладони в приветствии. — Я племянник Саара.

— Конечно, — как ни в чем не бывало отозвался Хорен. — Вы приезжали сюда в наказание в семидесятом. Это был год великого циклона Агунмукха, но вы, я помню, уехали раньше.

— Верно. Как поживают твои дети? У тебя их, кажется, было трое?

— У них самих уже дети выросли, — ответил Хорен. — Глядите, вон один. — Хорен кивнул на долговязого подростка в джинсах и модной голубой футболке. — Его зовут Ноген, он только что вернулся из школы. Он поедет с нами.

— Отлично. — Канаи повернулся представить Пию: — А это ученая, которая хочет нанять бхатботи, — Шримати Пияли Рой.

Хорен кивнул, приветствуя Пию.

— Пойдемте, — предложил он, подтягивая лунги. — Моя бхатботи ждет.

Поднявшись следом за ним на дамбу, Пия с Канаи увидели, что он показывает на судно, стоявшее на якоре у песчаной косы, которая служила пристанью Лусибари. На носу белыми буквами была нанесена надпись: «М. В. Ме́гха».

С первого взгляда судно не внушало доверия — оно неуклюже держалось на воде, а корпус был помят и исцарапан, как жестяная игрушка. Но Хорен им гордился и пространно перечислял его достоинства. «Мегха» перевезла великое множество пассажиров, сообщил он Канаи, и никто никогда не жаловался. Он принялся рассказывать истории о любителях пикников, которых он возил на Па́киралой[111], о женихах и бо́рджа́три[112], которых доставлял на свадьбы. В эти рассказы нетрудно было поверить, поскольку, несмотря на общую ветхость, судно определенно предназначалось для перевозки большого, если усадить потеснее, количества народу. Нижняя палуба представляла собой пространство, пересеченное деревянными лавками и разгороженное занавесками из желтого брезента, камбуз и машинное отделение располагались в противоположных концах. Наверху находилась небольшая верхняя палуба, с рулевой рубкой и двумя крошечными каютами. За кормой над водой нависал «туалет» — жестяная конструкция. И хотя из удобств там была лишь дыра, смотревшая в воду, внутри было чисто.