— Да, он самый.

— А почему голос глустный?

От ее вопроса легче не становится. Совсем. Малышка не видит меня, но читает мои эмоции, как картинки из детской книги со сказками.

— За тебя очень испугался. Мама сказала, что у тебя глазки болели.

— Уже нет, — Снежка рассеяно улыбается, а затем зевает.

Мы снова с Полиной переглядываемся. Она знает, что я жду ответа. По глазам вижу.

— Мне нужно поговорить с водителем. А ты молчи, понятно тебе?

Киваю.

Мы встаем.

— У тебя же нет детского автокресла? — уточняет Поля, пока идем на улицу.

— Нет.

Ему и неоткуда взяться, потому что мое предложение — спонтанность. Но я всё равно чувствую себя дураком. Если мой план насчет Кудашевского сработает, то мне придется пройти парочку курсов, чтобы подтянуть свои родительские скиллы и исключить все пробелы.

— Хорошо.

Мы выходим на улицу. Я сразу безошибочно определяю, какая из машин Кудашевского. Из нее выходит плечистый здоровый водила. Всё как надо, в темном костюме и белой рубашке. Это так в стиле этого ублюдка. Побольше пафоса и киношности во всем. Даже в наемных работниках.

Полина бросает на меня еще один предупредительный взгляд, чтобы я не вздумал делать по-своему.

Выставляю перед собой руки и корчу самое невинное лицо на свете. Она лишь закатывает глаза и вместе с дочерью подходит к водителю.

Я неспешно иду к своей машине. О чем они там говорят — не знаю. Отсюда не слышно. Но водитель, похоже, не задает лишних вопросов. Он помогает перенести автокресло из своей машины в мою. Один раз бросает в мою сторону изучающий взгляд, но не возражает.

— Поезжай в аптеку. Купи витаминов. Те же, что мы берем обычно. А мы уже сами доберемся домой, — спокойным тоном отдает последние распоряжения Полина.

Такая вся деловая.

Водитель кивает и оставляет нас одних.

— Мамочка, мы гулять? — в нетерпении спрашивает Снежка.

Я смотрю на дочь и еще острей осознаю, что хочу стать для нее хорошим отцом. Хочу, чтобы она так же, как сейчас держит Полину за указательный палец, держала меня.

Хочу, чтобы звала меня папочкой и безошибочно узнавала мой голос.

Хочу, чтобы она радовалась и росла в достатке и безопасности.

Долбанный Кудашевский, его махинации, мои заскоки, наш с Полиной грязный бэкграунд — пыль. Просто ряд препятствий, которые я обойду. А если не получится, то просто сломаю их. Проломлю башкой, если потребуется.

— У меня есть дом с прудом, в котором плавают рыбки. Я вас с мамой приглашаю туда съездить.

— Лыбки? Как Доли?!

— Рыбка Дори, — подсказывает мне Полина. — Она очень нравится Снежке.

— Ну Дори не обещаю, но других рыбок там полно.

Только сейчас запоздало понимаю, что Снежка их банально не сможет увидеть, отчего становится горько. Но малышку всё это не волнует. Она уже на низком старте, чтобы броситься в новое приключение.

Каким же всё-таки простым кажется мир, когда ты еще ребенок. И каким сложным, когда ты хочешь защитить этого ребенка.

Полина

В машине тихо и уютно.

Снежка хоть и в нетерпении от возможности погулять по новым местам, но всё равно быстро сдается и начинает дремать. Она испытала слишком много разнообразных ярких эмоций за один день.

Сначала осмотр. Затем неожиданная встреча с Колючкой Зимой и обещание о пруде и рыбках. Ко всему прочему в дороге Снежка засыпает быстрее, чем дома.

Кажется, в детстве я была такой же.

Витя спокойно ведет машину. Дорога до обещанного дома тянется почти ровной серой лентой. Не знаю, что случилось с этим летом, но, если не присматриваться к зеленым деревьям, может показаться, что уже настала осень.

Я стараюсь слишком часто и открыто не коситься в сторону Зимы. Вообще пытаюсь лишний раз не двигаться.

Во-первых, не хочу, чтобы он вдруг заметил мой синяк на лице. С такого расстояния это вполне реально. Никакая косметика уже не поможет.

Во-вторых, я всё еще слишком растеряна и даже самой себе не могу объяснить, зачем согласилась на эту опасную авантюру.

Кто после такого назовет меня нормальной и логичной?

Стоило Зиме появиться как черту из табакерки, и я тут же безропотно иду вслед за ним.

Наверное, всё дело в том, как он появился и по какому поводу. Ему не всё равно, что происходит с нашей дочерью. Он волнуется. Он хочет быть рядом. И я почти уверена на сто процентов, если скажу, что нужно кого-то убить ради Снежки, Зима сделает. Причем даже разъяснений никаких не потребует. Просто пойдет и… убьет.

У меня мурашки от таких мыслей ползут по плечам и спине. Конечно же, я ни о чем таком никогда не попрошу. Но сам факт, что Витя ради нее, нас готов пойти на многое — обезоруживает.

В прошлом мы оба наделали кучу ошибок. Но… Их ведь никогда не поздно исправить, верно? Только вот я не понимаю, что делаю сейчас: совершаю очередную или пытаюсь исправить одну из прошлых.

— Что врач сказал?

Я отрываю взгляд от бокового окна и смотрю на Зиму. Одна рука у него лежит на руле, а другая — на подлокотнике. Он кажется спокойней, чем там, в больничном коридоре.

А еще… Очень красивым. По-своему, но для меня — безумно. И то, как Снежка похожа на него невозможно не заметить.

— Поль? — Витя на секунду переводит взгляд на меня. — Ты чего?

Чувствую, как у меня мгновенно приливает кровь к щекам. Щека. Чёрт. Быстро отворачиваюсь и теперь смотрю вперед, правда, ничего не вижу. Только Зиму, вернее, его губы с мягкой галочкой над верхней.

— Врач сказал, что всё нормально. Нужно запастись терпением и дождаться, когда мы наконец-то сможем назначить дату операции.

— Долго ждать?

— Пока ей не исполнится шесть. Раньше никак.

Витя совсем тихо-тихо выдыхает. И в этом выдохе я всё же отчетливо улавливаю короткое и злое «пиздец».

— Не ругайся при ней, когда она проснется, ладно?

— Не буду. Обещаю. А что случилось, Поль? Почему она…?

— Незрячая? — снова поворачиваю голову в его сторону.

Зима хмурит брови. Может, я себе это только придумываю, но ему словно больно даже просто слышать об этом.

— Это нормальная формулировка, Вить. Приемлемая.

— Я просто не знаю, как нужно правильно, Поль.

— Я тоже не знала, но всему можно научиться. И она родилась уже такой. Правда, обнаружила я это только спустя пару месяцев.

Говорить о болезни мне всё еще сложно, но очевидно проще, чем Зиме. Я вижу, как он крепче сжимает руль. Вижу, как напрягается челюсть, а взгляд становится тяжелым, задумчивым.

— И какие прогнозы?

— Оптимистичные. Как минимум, она сможет различать, где светло, а где темно.

— И это оптимистично? — цедит.

— Для начала — да. Потом может стать лучше, но придется носить очки или линзы. Медицина не стоит на месте. Возможно, через три года появятся еще какие-то методы. Я буду рада любому положительному результату. Извини, что он недостаточно хорош для тебя.

Я поджимаю нижнюю губу и затаиваю дыхание. Сердце от возмущения и боли за своего ребенка начинает стучать быстрей. В груди становится тесно. Я уже начинаю жалеть о том, что вообще согласилась на эту поездку.

Внезапно мою ладонь, лежащую на колене, накрывает рука Вити. Я так сильно этому удивляюсь, будто он какое-то волшебство сделал, а не просто прикоснулся. Чуть сжимает мои пальцы и мое сердце реагирует острей, ускоряется.

— Я не хочу тебя обидеть, Поль. Пытаюсь понять, что и к чему. Если есть шанс — здорово. Мы его используем на все сто.

— Мы? — дрожащим голосом переспрашиваю.

— Ты, я и Снежка.

Его ответ звучит так сладко, так обнадеживающе. Я даю слабину и позволяю себе представить, как это всё может выглядеть в реальности. И то, что я вижу в своей голове мне нравится. Очень.

Слышу, как шевелится Снежка в кресле. Вздрагиваю и первой убираю свою руку, будто боюсь, что дочь может нас застать с поличным.

Зима лишь тянет уголка рта в ироничной ухмылке, но ничего не говорит.