Я должна сказать об этой чертовой помолвке, чтобы Витя знал — у нас есть три месяца. Боюсь, что потом будет еще сложней ускользнуть из лап Кудашевского.

Тоже не вариант. Если есть сроки, значит Зима может вернуться к своему жуткому плану просто убить Савелия. А я этого не хочу и не могу допустить.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — снова тихо ругаюсь и ощущаю, как меня начинает накрывать паника.

С чего это вдруг Кудашевский вообще решил взять меня в жены? Не такая я уж и особенная. Или, может, просто перестраховывается, чтобы я в будущем никуда от него не делась?

Или что?

Я пытаюсь найти логику в его действиях и притормаживаю, когда замечаю Снежку с Симоной. Они сидят в патио за массивным деревянным столом под навесом и собирают кубики.

Слышу, как дочка о чем-то с интересом и восхищением рассказывает Симоне. Та ее внимательно слушает, подперев щеку рукой, а другой перебирая кубики.

Я не хочу, чтобы мой ребенок навечно застрял в этом доме. Особенно, сейчас, когда Зима узнал о ней и не собирается отказываться от роли отца.

Симона замечает, что я наблюдаю за ними и хмурится. В этот миг она как никогда прежде становится похожа на своего отца. Я вижу ее такой впервые. Веселой, грустной, задумчивой, заплаканной — пожалуйста. Но не… враждебной?

Симона что-то говорит Снежке и встает из-за стола. Идет в мою сторону.

Я инстинктивно завожу руку с кольцом за спину. Не хочу ничего афишировать. К тому же еще неизвестно, как Симона может воспринять такую информацию. И, если честно, я надеюсь, что прежде, чем нужно будет поставить свою подпись в соответствующих бланках, мы с дочерью и Зимой уже будем далеко-далеко отсюда.

— Привет, — с деланым весельем здоровается Симона и прячет руки в задние карманы джинсов.

— Привет.

— Ничего не хочешь мне рассказать?

Я слегка теряюсь и сжимаю правую руку в кулак. Неужели Кудашевский предупредил дочь о своих планах насчет меня? Я могу не оправдываться и даже просто проигнорировать вопрос, но мы с Симоной не в тех отношениях, чтобы вести себя с ней как последняя сука.

— Для меня самой это стало полной неожиданностью, и…

— Что именно? Что ты спишь Виктором Зимой?

Если бы не Кудашевский со своим кольцом, то именно сейчас я точно впала в состояние онемения и тотального шока. Но второй раз за последние десять минут моя нервная система не выдает такой «фокус».

И на том спасибо.

— Это он из-за тебя порвал с Ланой, да? И ночью ты была у него, а не у какой-то там выдуманной подруги? — продолжает давить меня вопросами Симона.

— Послушай, это всё очень долгая и запутанная история.

— Мне Снежка проболталась, что он вас возил куда-то в дом с рыбками. Папочка у меня, конечно, не святой. Это всем известно.

Вряд ли ты догадываешься, насколько он не святой.

— Я ему так ничего и не рассказала. О том, как увидела вас на яхте. Но с Ланой вы поступили мерзко. Я думала, ты лучше. Но, вижу, что ошиблась.

Меня не должны ранить ее слова. Совсем. И они почти этого не делают. Только подцепляют невидимым крючком за что-то живое и дёргают.

— Если бы ты пережила хотя бы десятую часть того, что пережила я, то мыслила совершенно в другом ключе, — мой голос понижается до противного шепота.

Если бы я сейчас захотела сказать громче, вряд ли смогла. Голосовые связки будто зажали в стальных тисках.

— Но, к счастью, тебя эта участь обошла стороной. Потому что каким бы не-святым ни был твой папочка, он дал и дает тебе абсолютно всё для комфортной роскошной жизни. Тебе не о чем беспокоиться, и ты хоть до тридцати, а то и больше лет можешь оставаться беззаботным ребенком. А мне нужно любую поблажку со стороны судьбы выгрызать зубами. Поэтому не суди меня, Симона. И не думай, что я обычная шлюха, у которой хобби прыгать с одного члена на другой. Здесь всё гораздо-гораздо сложней.

Я замолкаю и смотрю на Симону, не моргая. Она лишь поджимает губы, но ничего в ответ не говорит. Еще сильней хмурится и уходит в дом.

Меня пробирает страх, что Симона может прямо сейчас пойти и обо всем рассказать своему отцу. Но она этого не делает. Ни сейчас. Ни вечером и ни на следующий день. Но меня теперь упрямо игнорирует.

Я чувствую себя будто на минном поле, где в любую секунду может рвануть, стоит сделать хотя бы один неверный шаг.

Зиме я не рискую звонить или писать. А дата проведения выставки тем временем становится всё ближе. И моя интуиция буквально вопит во всё горло, что ничего хорошего ждать не придется.

Впрочем, ничего удивительного. Это с нами происходит далеко не в первый раз.

Полина

Пока я еду в машине, несколько раз тянусь в сумочку за помадой, чтобы обновить цвет на губах.

За причёску и макияж пришлось отдать немаленькую сумму, но я ничего не могу поделать со своим внутренним напряжением. Я искусала себе уже все губы, отчего теперь чувствую болезненное жжение.

Но не сдаюсь и скрываю маленькие ранки тёмно-красным оттенком. Ничуть не хуже, чем визажист сегодня скрыл все мои синяки. Потому что Кудашевскому внезапно взбрело в голову, чтобы я надела платье с открытыми плечами и спиной.

Визажист, конечно, тактично промолчал, когда увидел мою кожу, а я вот до сих пор вся как на иголках.

Кольцо по-прежнему давит. Симона игнорит. Снежка сегодня снова остаётся с няней, из-за чего я чувствую себя худшей матерью на всём белом свете. А Кудашевский… Он спокоен. Причём настолько, что это слишком даже для него.

Я уже не знаю: у меня просто развивается паранойя или действительно есть чего опасаться.

Голова идёт кругом, и мне приходится прилагать нечеловеческие усилия, чтобы попытаться сосредоточиться на текущих делах. А их на самом деле достаточно. Нужно лично убедиться, что все последние приготовления завершены и мы готовы встречать гостей.

Свет, напитки, закуски, полотна, охрана.

Я пробегаюсь по всем точкам. Лёгкий хаос, который творится вокруг, ещё сильнее подпитывает мою внутреннюю нестабильность.

Перед глазами мельтешат ассистенты. Где-то в углу слышится шорох перетаскиваемой мебели.

Снова вижу картины, которых нет в каталоге. Мне отчитываются обо всей проделанной работе, но касаться темы именно этих полотен, мягко говоря, не рекомендуют.

Я не лезу на рожон. Но это всё равно мало помогает справиться с волнением. Мне постоянно хочется стереть неприятную влагу с дрожащих ладоней, но я держусь только потому, что не хочу испортить чёртово платье. Потому что сегодня всё должно выглядеть до тошноты идеально.

Когда возникает свободная минута, я ухожу в уборную. На всякий случай закрываюсь изнутри и лезу в сумочку за телефоном.

Картины не дают мне покоя. Я не могу увидеть документы на них. Не могу ни о чём толком спросить. Зачем они Савелию? Хочет кому-то продать их под видом бесценного антиквариата? Не слишком ли рискованно для его безупречной репутации?

Смотрю на себя в зеркало и тут же отворачиваюсь, чтобы не видеть панику в собственных глазах. Набираю Зиму.

Лучше поздно, чем никогда. Его нужно предупредить… обо всём. Надеюсь, Витя меня послушает, а не как в прошлый раз, когда укатил на два дня в Барселону, а мы встретились лишь спустя три года.

— Да, малыш, — слышу в трубке родной голос и вдруг чувствую себя чуть лучше.

И это короткое «малыш» тёплым откликом разносится у меня по грудной клетке, будто мы с Зимой уже живём в том отрезке времени, где всё дерьмо осталось позади.

Так, Бессонова, соберись. Нежности и вот это вот всё — потом.

— Ты будешь сегодня на выставке?

— Конечно. Мой же отель.

— Тут что-то странное творится.

— В каком смысле?

В очередной раз зажимаю зубами нижнюю губу. От привкуса помады меня скоро начнёт мутить. Отпускаю.

— Здесь картины, Вить.

— Я знаю, что такое выставка, Поль, — он тихо смеётся. Не надо мной, но я всё равно немного злюсь. Из-за напряжения.