Я дёргаюсь от каждой вспышки фар, проезжающих мимо машин. Смотрю в окно, и воспалённая страхом фантазия рисует в темноте разъярённое лицо Кудашевского.

Симона… Господи, надеюсь, он не причинит ей вреда.

Она этого не заслужила. Она просто хотела поступить правильно. Только и всего.

Прикрываю глаза. Слышу, как беспокойно стучит сердце. В голове так много мыслей. Они разрывают меня, бьются, кусаются.

— Приехали, — сообщает водитель, резко притормозив.

Оглядываюсь по сторонам. Замечаю двухэтажный дом. В паре окон уютно горит свет.

— Спасибо, — роюсь в сумке, достаю наличку и почти всю передаю водителю, не пересчитывая.

Достаю сонную Снежку из кресла — в дороге она успела задремать — и выхожу на улицу. Как ни странно, здесь веет лёгкий ночной ветерок. Даже ощущается свежесть. Я жадно хватаю ртом воздух и быстро шагаю к дому.

Тот? Не тот?

У калитки нас встречает хрупкая фигура.

— Как вы добрались? — с волнением спрашивает она.

Это Яра.

Я не могу ничего сказать. Просто киваю.

— Ты дрожишь, Поль. Идём в дом.

Снова киваю и послушно иду следом.

Когда мы оказываемся внутри, я наконец чувствую, как страх и напряжение отпускают меня.

Справилась. Кажется… справилась.

Устало приваливаюсь спиной к закрытой двери и с облегчением прикрываю глаза.

Полина

— Поль, ты в порядке? — после тихого стука в дверь слышу встревоженный голос своей (бывшей?) подруги.

— Да-да, — цежу сквозь зубы и пытаюсь снять с безымянного пальца это чёртово кольцо.

Но оно, как и Кудашевский, слишком крепко в меня вцепилось. Если и выдирать, то только с кровью и болью.

— Ну же! Ну давай, — зло бурчу и не прекращаю попыток избавиться от этой драгоценной ловушки.

Кожа на пальце уже горит огнём. Скулы сводит от того, как сильно я стиснула зубы.

— Да, — выдыхаю, когда кольцо наконец поддаётся натиску.

Смотрю на свою руку и чувствую странную лёгкость, будто избавилась от последней бетонной плиты, которая всё это время прижимала меня к земле.

— Я могу войти? — осторожно спрашивает Яра.

— Конечно.

Споласкиваю руки прохладной водой, брызгаю ею себе в лицо, затем закрываю кран и оборачиваюсь. Яра стоит на пороге, нервно теребя кончик пояса своего шёлкового халата.

— Я проверила — дети спят и просыпаться точно не планируют. Во всяком случае, в ближайший час, — она неловко улыбается.

Я тоже чувствую эту неловкость, навалившуюся на нас, как только схлынули шок и адреналин.

Яра выделила для нас со Снежкой гостевую спальню. Позаботилась о том, чтобы нам там было комфортно и уютно. Как только я убаюкала дочь, пришла в ванную, чтобы избавиться от кольца.

Во время побега мне было не до него, а когда вдруг обнаружила его на своём пальце, одержимо захотела от него избавиться.

— Большое спасибо. Я…

— Ничего не говори. Там Стас, — Яра кивает в сторону, где, вероятно, сейчас находится её муж.

До сих пор как-то не верится, что они теперь муж и жена. Впрочем, я сейчас в таком состоянии, что в принципе сложно провести чёткую линию между реальностью и вымыслом.

— Он собирается ехать к Зиме и хочет с тобой поговорить.

— Иду.

Сжимаю в ладони кольцо, отчего оно острыми гранями бриллианта впивается в кожу, и выхожу из ванной.

— Что конкретно произошло, когда Зиму взяли?

Краем сознания отмечаю, что Стас больше не заикается, как раньше. Это непривычно.

Собираю мысли в кучу и быстро пересказываю события выставки. Не забываю упомянуть, что Зима, кажется, сконнектился с человеком, которого Кудашевский в своё время обманул на крупную сумму.

Стас внимательно слушает и задаёт пару уточняющих вопросов.

— Он в это всё встрял из-за меня, — шепчу, когда заканчиваю рассказ. — Кудашевский — монстр. Он на всё способен. А Витя… Я боюсь, что с ним может что-то случиться.

— Не недооценивай Зиму. Он этого не любит.

— Да уж, — улыбаюсь сквозь внезапно подкатившие к горлу слёзы. — Не любит.

— Мы вытащим его, Поль, — веско заявляет Стас и кладёт руку мне на плечо. — Не скажу, что я в восторге от происходящего. Но он хотя бы прислушался к тебе и не начал творить полную хуйню. А это уже что-то да значит. Не высовывайтесь пока отсюда, угу?

Киваю.

Поцеловав Яру, Стас уходит, а мы остаёмся вдвоём в гостиной. Звенящая тишина давит на уши и приносит с собой чувство смертельной усталости.

Кажется, после бешеной гонки у меня сейчас происходит откат.

Я устало опускаюсь на край дивана и несколько секунд просто пялюсь в пространство. Не замечаю, что делает Яра и делает ли вообще. Прихожу в себя только тогда, когда она аккуратно разжимает мою ладонь, чтобы вложить в неё чашку с горячим, вкусно пахнущим чаем.

Прячу кольцо в карман спортивной кофты и обхватываю чашку двумя руками. Её тепло согревает не кожу, а что-то глубоко спрятанное под ней.

Яра держит такую же чашку и возвращается в кресло.

— Значит, ты теперь Дымова Ярослава? — спрашиваю и делаю маленький глоток.

Она смущённо улыбается и опускает взгляд.

— Тебе идёт.

— Спасибо.

Снова молчим, будто прислушиваемся к тому, как звучит наш неловкий разговор, и пытаемся подобрать правильную тональность.

— Я скучала, — вдруг признаётся Яра.

Мы не дружили со школьной скамьи. Нас просто свёл случай и моё желание помочь хорошему человеку. Но я всё равно считаю Яру своей подругой. Единственной, пожалуй. И я тоже по ней по-своему скучала.

— И надеялась, что когда-нибудь мы снова встретимся.

— Как видишь, всё сбылось.

— Да, но мне жаль, что сбылось вот так, — её голос на последнем слове ломается.

— Ты об этом? — тычу пальцем в свою разбитую губу и заплывший глаз. — Ерунда. Скоро пройдёт.

За беззаботностью я прячу страх и усталость, копившиеся во мне все эти три года. Но Яра на это не ведётся. Всё-таки актриса я не гениальная, а так — на слабую троечку.

— Полина, — она отставляет чашку на журнальный столик, пересаживается ко мне и обнимает.

Я теряюсь. Как какое-то дикое животное, которое всё время били палками, и вот оно внезапно столкнулось с обычной… человечностью.

Разве я уже успела забыть, что это такое?

Медлю, а затем потихоньку поднимаю руку и обнимаю в ответ.

Мы сидим так чёрт знает сколько времени, а затем… говорим-говорим-говорим. Много, эмоционально, взахлёб. До саднящей боли в голосовых связках.

Яра рассказывает обо всём, что случилось, когда я исчезла. Я рассказываю, как жила всё это время. Мы обе матери и на этой почве тоже находим общий язык.

Не знаю, как ей, а мне это нужно. Разговор с подругой, которую я знала ещё задолго до того, как попала в лапы Кудашевского. Нужна нормальность. Хотя бы её видимость. Пусть всего лишь на час.

Когда мы разбредаемся по комнатам, где спят дети, я ощущаю опустошённость. Но она приятная — дарящая лёгкость и освобождающая место для надежды.

Я осторожно укладываюсь рядом с мирно спящей Снежкой. Долго рассматриваю её, положив голову на плечо. Не самая удобная поза, но мне всё равно. И сама не замечаю, как начинаю проваливаться в сон, в котором нет ничего, кроме неподвижной спокойной темноты.

Что-то ласкает мою щёку. Что-то приятное, знакомое. Мне кажется, что это листок, сорвавшийся с дерева. Открываю глаза, пытаюсь его поймать, но натыкаюсь рукой на… руку. Мужскую.

В ужасе мне чудится, что это Кудашевский. Спохватываюсь, готовая броситься бежать, но сильная рука сдерживает меня.

— Спокойно, Поль. Это я. Всё-всё.

Быстро моргаю. Пелена сна спадает, и я вижу… Витю. Он сидит на краю нашей со Снежкой кровати и смотрит на меня. Устало. Встревоженно.

У меня перехватывает дыхание, и я, не контролируя себя, перебираюсь к нему на колени, обвиваю руки вокруг шеи и утыкаюсь носом в её основание — туда, где у него так знакомо бешено пульсирует жилка.

— Это действительно ты? Или я сошла с ума?