Едва получается переставлять ноги. Все суставы вдруг задеревенели, и я будто и в самом деле превратилась в сломанную куклу, которую за верёвочку тянет опытный кукловод.

Свет в зале становится приглушённым, чтобы все присутствующие обратили внимание на сцену. На нас.

В какой-то момент мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. Внутри всё скручивается в тугой болезненный узел. У меня начинают дрожать губы. Пространство расплывается перед глазами, будто я попала в аквариум.

Савелий двигается уверенно, с лёгкой ленцой. Когда мы оказываемся на сцене, я вижу, как он рассматривает публику. Сверху вниз. С лёгким снисхождением во взгляде.

Сглатываю колючий комок.

В сознании истерично бьётся мысль, что сейчас на нас смотрит Зима. Он, как и все присутствующие, ни о чём ещё не догадывается. И я не знаю, какова будет его реакция. Не знаю и боюсь. Не за себя, а за Витю. Он может потерять контроль, потому что любит меня, и тем самым сделает только хуже.

Нет-нет-нет. Только не это. Всё что угодно, но пусть с ним всё будет хорошо.

Голова от боли буквально взрывается. Мне нечем дышать, и стены просторного зала будто начинают сдавливать меня, как в жуткой ловушке.

Кудашевский притягивает меня ближе и кладёт руку с кольцом к себе на грудь.

Это так… тошнотворно-пафосно. Не совсем в духе Кудашевского — именно такая показушность. Он любит её проявлять чуть иначе. И от этой новизны меня начинает ещё сильнее потряхивать, потому что я не знаю, что она может сулить.

Ведущий быстро и бесшумно подаёт хозяину вечера микрофон.

— Я не люблю много говорить.

Ни благодарности, ни элементарной вежливости. Кудашевский сразу же переходит к сути.

Я чувствую под своей ладонью сердцебиение Савелия. Оно идеально ровное. В то время как моё зашкаливает и будто оставляет вмятины в рёбрах.

— Но сегодня хочу сделать небольшое исключение, — между тем продолжает Кудашевский.

Десятки пар глаз прикованы к нам. И Зимы — тоже.

Просто не верь ни единому слову. И не иди на поводу у своих эмоций. Пожалуйста.

— Я всегда беру то, что хочу. Всегда. Без исключений. Таково моё жизненное кредо.

В зале повисает странная молчаливая энергетика, которую даже спокойная приятная музыка не в состоянии сгладить.

— И теперь я беру в жёны Полину, — Савелий берёт меня за руку и демонстрирует всем кольцо так, будто это шкура убитого медведя. Ещё один трофей в личной коллекции.

Молчание в зале прерывается удивлёнными вздохами и аплодисментами.

— А также ещё раз хочу поблагодарить Виктора Александровича, владельца отеля.

Я не вижу Зиму, пока свет в зале снова не становится ярче. Он стоит среди других гостей, спрятав руки в карманы тёмных брюк. Воротник белой рубашки фривольно расстёгнут на две пуговицы, прядь длинной чёлки спадает на лоб. Лицо каменное. Взгляд утоплен в ярости.

Аплодисменты не утихают, напоминая гром, сотрясающий землю.

Хочу убрать руку, но Савелий снова возвращает её к себе на грудь.

В зал внезапно заходят какие-то люди. Они «змейкой» пробираются в самую гущу событий. К Вите. Никого из них я не узнаю и понятия не имею, зачем они явились.

Гости, как стайка мелких рыбёшек в океане, тут же расходятся в разные стороны, образуя круг.

Один из пришедших обращается к Вите. Я не слышу, что он говорит, но вижу, как показывает какие-то документы. Зима выглядит удивлённым и хмурым.

Его хотят взять под руки, но он небрежно ведёт плечами. По губам читаю короткое: я сам.

Предпринимаю ещё одну попытку высвободиться. На этот раз получается, но далеко уйти не успеваю. Кудашевский больно хватает меня за предплечье, отчего из глаз непроизвольно брызжут слёзы.

Он не выглядит ни удивлённым, ни заинтересованным.

Савелий в курсе того, что здесь происходит.

Кто-то из присутствующих делает фото, судя по ярким вспышкам камеры. Сволочи! Здесь нечего фотографировать.

Витю уводят из зала, как… как какого-то преступника. Перед тем как скрыться, он бросает в нашу сторону один короткий взгляд, который раскалённым железным кулаком бьёт меня в солнечное сплетение.

— Думала, я ничего не знаю? — прижавшись губами к моей ушной раковине, шёпотом спрашивает Кудашевский.

Я вся цепенею и перестаю сопротивляться.

— Думала, что я так просто позволю забрать своё? — короткий злорадный смешок. — Запомни, Полина. Я. Всегда. Побеждаю.

Он ещё сильнее сжимает моё предплечье. Ещё чуть-чуть — и я услышу треск ломающейся кости.

— Улыбайся. И радуйся своему новому статусу.

Полина

Как только машина тормозит в подземном паркинге, я тянусь отстегнуть ремень безопасности.

Мне нужно выйти. Нужно что-то сделать, иначе я просто сойду с ума.

Как это не случилось раньше — не знаю. Остаток вечера превратился в одно сплошное серое пятно. Я даже не помню, захотел ли кто-то из гостей приобрести одну из картин или нет.

Перед глазами стоит Витя. Я снова и снова вижу, как его уводят, но ничего не могу сделать. Даже элементарно попытаться задержать.

— Сидеть, — приказывает Савелий, когда я тянусь к дверце.

Игнорирую и всё-таки выхожу.

Кажется, это впервые, когда я так открыто ему не повинуюсь.

У меня страшно дрожат ноги. Я на ходу снимаю туфли и касаюсь босыми пятками прохладного бетонного пола паркинга. Моментально вся покрываюсь неприятными колючими мурашками.

Позади с грохотом захлопывается дверца автомобиля. Тяжёлые быстрые шаги догоняют меня.

Савелий рывком разворачивает меня к себе лицом и отвешивает пощёчину. До того сильную, что во рту тут же взрывается металлический привкус крови. Несколько секунд я ничего не вижу, а в ушах начинает звенеть.

Где-то глубоко в сознании я догадывалась, что он захочет на мне оторваться. Кудашевский чувствует свою правоту и теперь преподаёт урок бестолковой дуре. Только делает это за дверью своей — такой с виду идеальной, роскошной, а внутри давно напрочь прогнившей — жизни.

— Ты не услышала, что я тебе сказал? — цедит сквозь зубы и встряхивает меня, схватив за плечи.

Картинка немного проясняется. Я поднимаю взгляд и немо смотрю на суровое разъярённое лицо. И это тоже можно отнести к категории «впервые». Потому что прежде Савелий тщательнее скрывал свои эмоции, и мне приходилось считывать их лишь по едва различимым намёкам.

Это не к месту и вряд ли адекватно с моей стороны, но я даже испытываю какую-то извращённую гордость за себя. Пробила броню в этом отморозке. Надо же. Далеко пойду.

— Услышала, — улыбаюсь сквозь кровь на губах.

Водитель молчаливой тенью наблюдает за нами. Я знаю, что в случае чего он мне не поможет, потому что предан своему… не начальнику — нет. Хозяину. Все здесь преданы своему хозяину. И будут на его стороне, несмотря ни на что.

— Слишком много я дал тебе свободы. Но это поправимо.

Я не дёргаюсь в стальной хватке Савелия, понимая, что это просто бессмысленно. Если бы не Снежка, то я ещё на выставке сделала бы всё, чтобы уйти вслед за Витей. Но это непозволительная для меня роскошь.

Господи, что теперь с ним будет?!

Мой воспалённый от происходящего мозг наотрез отказывается принять мысль, что Зиму могут просто… убить.

— Закуешь меня в цепи?

— Да. Для начала.

По виду и тону голоса Кудашевского никогда в жизни не скажешь, что он шутит. Его слова — не угроза, а констатация факта.

Медленно сглатываю. Тело пробивает нервная дрожь. Я выпускаю из рук обувь и понятия не имею, что делать дальше. Чувствую себя какой-то онемевшей, замёрзшей и… сломанной.

— Ребёнка ты не увидишь, — каждое слово Савелий произносит с уже привычной холодностью и безапелляционностью.

Его предупреждение вырывает из меня невидимую чеку, и я окончательно теряю над собой контроль.

— Нет! Пусти меня! Ты не посмеешь! Урод! Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Пытаюсь ударить Кудашевского, но он ловко уворачивается от моих жалких попыток, а затем отвешивает ещё одну пощёчину. На этот раз я не удерживаюсь на ногах и падаю на холодный бетон.