Несколько работников по команде начинают выливать в воду ведра с кровью. В таких количествах я ее раньше никогда не видел, разве что по телевизору во время просмотра какого-нибудь кровавого боевичка. Зрелище, конечно, жутковатое.

Я стою чуть сбоку и вижу, как Полина старается дышать неглубоко, медленно и через рот. Взгляд от крови не отводит, но явно была бы не против это сделать, а, может, вообще нахрен убраться отсюда.

Кудашевский что-то говорит ее на ухо. Пытаюсь расслышать, но это нереально: вокруг шум воды, звон ведер, которые ставят на пол, звуки чужих голосов.

— И сколько придется ждать? — спрашиваю.

Мне плевать на акул. Я просто перетягиваю внимание Кудашевского на себя, чтобы у Поли появилось несколько секунд перевести дух.

— Недолго. Они здесь, обычно, очень голодные.

Наши взгляды с Кудашевским скрещиваются. Готов поставить сто баксов, что он бы с радостью отправил меня на корм этим акулам. Не дотягиваю я до уровня его охуенной жизни. Мелковат. Но тут я с улыбкой во все тридцать два зуба готов сказать, что мне похуй. Я здесь не за его одобрением.

— Ок. Значит, будем кормить, — улыбаюсь и прячу ладони в карманы светлых бриджей.

Кудашевскому подают бинокль. Он всматривается вдаль. Я украдкой смотрю на Полю. Она на меня — нет.

Хочу коснуться ее руки. Хотя бы на секунду. Хочу, чтобы она знала — я здесь из-за нее и для нее.

— Первая партия уже на подходе, — объявляет Кудашевский и передает бинокль Полине, чтобы она тоже это увидела.

Она безропотно подчиняется. Смотрит.

Я помню ее совсем другой. В прошлом Поля могла и послать, если потребуется и на нервах поиграть. Теперь, когда я знаю о Кудашевском чуть больше, понимаю логику ее поведения. Не хочет его злить и нарываться на проблемы.

— Вижу, — улыбается, будто ей всё это мероприятие до безумия интересно и возвращает бинокль Кудашевскому.

— Передай нашему гостю, пусть тоже посмотрит.

— Держи, — предлагает мне Полина.

Беру. Наши пальцы на секунду соприкасаются. Не нарочно, но мне хватает этого быстрого прикосновения, чтобы в грудной клетке что-то отдалось тугим болезненным толчком.

Смотрю в бинокль. Сначала ничего не вижу, кроме, морской воды, а затем замечаю, как иногда из-под нее выныривают острые акульи плавники.

— Спустимся, чтобы во время кормёжки было лучше видно хищников.

Мы спускаемся на один уровень ниже. Акулы пасутся у самой яхты. Их штуки три-четыре. Они действительно не очень большие, но это не значит, что не раздерут тебя в клочья, если вдруг окажешься среди них.

— Будешь первой, — в приказном тоне обращается Кудашевский к Полине и жестом подзывает парня, который держит поднос с мясом.

Полина берет двумя пальцами кусок и аккуратно бросает акулам.

— Дальше бросай.

Кудашевский на своем примере показывает, насколько дальше нужно. Следующий бросок Полины получается идеальным.

— Виктор, твоя очередь.

Я беру кусок побольше. Отправляю за борт и вижу, как он буквально через секунду оказывается в акульей пасти.

— Под настроение мы на крюк ловим акул. Раз опускался к ним в клетке. Но для клетки нужно другое место. Желательно то, где водится белая акула. Адреналин обеспечен. Давай, Полина, не разочаровывай меня, — Кудашевский шлепает ее по заднице, от чего на белоснежной ткани остается кровавый отпечаток его пятерни.

Полина послушно берет еще один кусок.

— Давай, не промахнись, — давит на нее Кудашевский.

Она делает бросок и вместе с куском мяса в море летит один из ее браслетов.

— Чёрт, — тихо ругается себе под нос Поля и вжимается всем телом в леер, заглядывая вниз.

— Что тут у вас? — к нам присоединяется Лана.

— Браслет свой уронила.

— Ничего страшного. У тебя их всё равно полно.

— Как это: ничего страшного? Это парный комплект, — Савва недовольно косится на сестру. — Я его подарил Полине.

— Жаль, конечно. Но что поделать? Не прыгать же за ним в воду, — Лана ныряет мне под руку и обнимает одной рукой мою спину.

— Всё в норме. Я… Я сама виновата, слишком резкое сделала движение, — извиняющимся тоном лепечет Полина, опустив взгляд.

Она ведет себя сейчас как провинившаяся школьница, которую дома ждет крепкая трепка от родителей.

— Пойду, сменю платью, а то мое… немного испачкалось.

— Нет, не пойдешь, — Кудашевский хватает ее за запястье. — Ты останешься здесь и дождешься, когда тебе вернут мой подарок. Ты же ценишь мои подарки, верно?

Она послушно кивает.

— Савва, ты же у нас крутой мужик. Тебе вон суши готовит сам японский бог кулинарии, а женщину хватаешь, как нервная малолетка. Некрасиво как-то получается, — иронично улыбаюсь, пытаюсь всё свести в шутку, но у меня начинает кончаться терпение.

— А ты научи как надо красиво, Вить. Достань нам браслет, будь добр.

— Савва! — испугано выдает Лана и впивается мне в бок ногтями.

— Не нужно, Савва. Пожалуйста. Это просто браслет. Главное же не вещь, а внимание, да? Ты мне его всегда уделяешь. Я это очень ценю, — взволнованно произносит Поля, но Кудашевский игнорит ее.

Он смотрит на меня. Ждет ответа.

— Ок. Без проблем. Научу, — беспечно улыбаюсь.

Над палубой на несколько секунд виснет молчание.

Я чувствую на себе взгляд Полины. В ответ не смотрю. Страхуюсь, но уверен, имей она возможность, давно сожгла меня дотла за смертельный риск, на который я добровольно подписываюсь.

Не бойся, малыш. Выплыву. Никуда я от тебя не денусь.

Полина

От страха и паники у меня сводит желудок и леденеют кончики пальцев. Становится еще хуже, когда Зима начинает раздеваться.

Господи-боже! Это не может быть реальностью! Он сошел с ума!

— Прекратите! Это уже совсем не смешно!

Я просто физически не могу сейчас продолжать оставаться в роли послушной глупой куклы, которую Савелий умело дергает за нужные ниточки.

— Да! Это не смешно! — поддерживает меня Лана.

Она тоже волнуется. Возможно, в той же степени, что и я, или даже больше, ведь Витя теперь ее мужчина.

Я ревную. Сильно. Это иррациональное чувство грызет меня сегодня весь день. Я с ним борюсь. Честно борюсь, но убить в себе не могу. Только спрятать. Так глубоко, чтобы никто вокруг его не заметил.

Я глупая. До безумия глупая, раз ревную мужчину, для которого никогда толком ничего и не значила.

— Дамы, ну что же вы в меня так не верите. Это обижает, знаете ли, — смеется Витя, ведя себя как клоун в цирке.

В эту секунду я его дико ненавижу за то, что он… За то, что он заставляет меня бояться за него. За то, что поднимает со дна все те чувства и эмоции, которые я все эти три года по частям прилежно хоронила в себе.

Ты сумасшедший, Зима! Нет! Блин, ты больной на всю голову! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

— Это неадекватное поведение, — припечатываю ледяным тоном и скрещиваю руки на груди.

Сердце внутри с ума сходит. Я едва совладаю с собой, чтобы оставаться хотя бы внешне спокойной.

— Нет. Я просто преподаю урок по просьбе вашего мужа, Полина.

Наши взгляды с Зимой встречаются. Я презрительно щурюсь, а он, наоборот, еще шире улыбается, будто отвесил сейчас ну просто суперсмешную шуточку. Ха-ха-ха.

Так и хочется выплюнуть ему прямо в лицо, что Савва никакой мне не муж. И никогда им не станет. К счастью. Но, конечно, не делаю этого, иначе Кудашевский точно что-то заподозрит. И вряд ли моя отговорка, что я исключительно по-человечески переживаю за Виктора сработает.

— Я не хочу за этим наблюдать.

— Захочешь, — Савва больно сжимает пальцы на моем локте.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не зашипеть.

Зима тем временем снимает рубашку, и я замечаю на его руке витиеватую крупную татуировку, которая почти достает до плеча. Это, кажется, сакура или что-то в этом роде. Когда мы еще были вместе (если так вообще можно выразиться) у него не было никаких татуировок. Да и в целом раньше Зима был худее, чем сейчас. Теперь он стал лучше. Крепче.