— Малыш, я не успею на самолёт, — чувствую, как губы Вити на моей коже расплываются в улыбке.

Сон почти мгновенно рассеивается.

Я помню о том, что перед отлётом в Чехию Зима сразу предупредил — надолго с нами не задержится. Но от этого легче всё равно не становится. Не хочу его отпускать. Страх, что мы снова потеряемся на несколько лет, цепко впивается в грудную клетку.

Знаю, он скорее надуманный, потому что в этот раз мы расстаёмся совершенно при других обстоятельствах. Но всё же…

— Я тебе что-нибудь приготовлю, ладно? — мурлычу и целую Витю в колючий подбородок.

— Давай.

За дверью спальни слышатся тихие шаги его отца. Я на секунду замираю и чувствую стыд. Зима только тихонько смеётся и проводит рукой по моей спине, отчего кожа вмиг покрывается приятными мурашками.

— Даже не думай сейчас надо мной шутить, — беззлобно ворчу и всё-таки встаю с него.

— И мысли такой не было, Поль.

— Врун.

Знаю, что все эти мои реакции на его отца и вправду немного забавные. Я должна была всё это пережить еще лет в восемнадцать: первая любовь, первая ночёвка с парнем, знакомство с его родителями. Но лучше поздно, чем никогда.

Мы одеваемся. Я первой выскальзываю из комнаты. Иду проверить, как там Снежка, но в кровати ее не обнаруживаю.

— Ты шелшавый! — слышу дочкин весёлый голос.

Когда это она успела проснуться и оказаться на кухне? И почему я не заметила?

Захожу и вижу, как Снежка, сидя на стуле и болтая ногами под столом, трогает своего дедушку за лицо. Александр сидит перед ней на корточках и, совсем как Зима, позволяет малышке с ним по-своему знакомиться.

— Простите, пожалуйста. Она вас разбудила, да?

— Мамочка! Деда шелшавый! Как делево. Ш-ш-ш!

— Я встаю очень рано. Никто меня не будил, — Александр выпрямляется. — Проходил мимо, услышал, что она ворочается. Заглянул проверить.

— Не испугалась, котёнок? — я подхожу к Снежке и провожу ладонью по её распущенным волосам.

Замечаю, что перед ней на столе стоит нетронутый стаканчик с йогуртом, а рядом лежит ложка. Не с той стороны, где Снежка привыкла её находить. Но сам факт этой простой тихой заботы о моём ребёнке невероятно трогает.

— Пушистик лядом, — на свой лад отвечает Снежка и прижимает к себе любимую игрушку.

— Зверь, конечно, серьёзный, — отмечает отец Зимы.

— Это уж точно. Вам помочь… с чем-нибудь?

— Я уже собрал себе перекус. Спасибо.

Неловко улыбаюсь и переключаюсь на йогурт, помогаю Снежке. Она, быстро схватывая всё налету, через пару секунд уже уверенно ест лакомство.

Вскоре к нам присоединяется Витя.

— Снег, привет, — он осторожно касается её ручки, обозначая свое присутствие.

— Колючка Зима! — восторженно пищит дочь и уже через несколько секунд оказывается у него на коленях, невпопад тыча ему ложкой с йогуртом.

— Ка-а-ак вкусно! — с преувеличенным восторгом приговаривает Зима и старается сам ухватить ложку ртом так, чтобы Снежка не промахнулась.

— Сегодня уже улетаешь? — спрашивает его отец, пакуя в сумку свой перекус.

— Да. Через два часа самолет.

— Надолго?

— Как пойдёт. Но, надеюсь, что нет.

Александр застёгивает сумку и смотрит на сына.

— Делай своё дело. Но делай без лишнего шума.

— Пап, я в курсе, — Витя снова ловит ртом очередную порцию йогурта.

Его отец коротко кивает и смещает свой взгляд на Снежку. Смотрит на неё чуть дольше. Мне кажется, что во взгляде Александра мелькает тень нежности.

— Здесь всё будет спокойно. Делай, не торопись.

Зима лишь кивает, а у меня снова мурашки по коже. Но не от страха или неловкости. Нет. А от восхищения, как эти двое взаимодействуют друг с другом. Коротко и честно, будто они давно научились понимать всё без слов.

В отличие от Кудашевского, который тоже много не болтает, в Александре ощущается какая-то надёжность и человечность.

— Я ушёл, — сообщает он, взяв сумку. — Полина, в холодильнике всё есть. Угощайся.

— Хорошо. Спасибо.

Когда мы остаёмся только втроём, мне требуется некоторое время, чтобы это осознать и… почувствовать. Затем, не теряя времени зря, я принимаюсь готовить завтрак.

Снежка внезапно обнаруживает, что йогурт закончился, и сильно расстраивается. Не потому, что ей ничего не осталось, а потому что Колючку Зиму больше нечем кормить.

— Снег, я уже наелся. Честно.

— Нет. Ты длинный. Пушистик короткий. Ему мало надо. Тебе много.

Я едва могу сдержать улыбку, когда смотрю на растерянное лицо Зимы. Так быстро к детской логике сложно привыкнуть.

Мы завтракаем. И мне хочется продлить этот завтрак хотя бы до вечера, потому что мы сейчас… как самая настоящая семья. Но время уходит, и Зиме тоже уже пора.

Несмотря на все свои мысленные уговоры, сердце начинает беспокойно сокращаться. Снежка, крепко держа меня за указательный палец, идёт провожать Витю. Для нее всё это не больше, чем просто игра. А мне, к сожалению, не хватит всей своей наивности, чтобы относиться к происходящему просто как к игре.

— Снег, — серьёзно обращается к дочери Зима и опускается на корточки. Находит её ручку, гладит.

— М?

— Я уезжаю, но ненадолго.

Дочка жуёт нижнюю губу, думает о чем-то своем.

— А потом плиедешь?

— Конечно, приеду.

Она убирает свою ручку и почти сразу же находит кончик носа Вити, чтобы «пикнуть» его. Затем ведёт пальчиками по щеке.

— Колючка.

— Теплая колючка, да?

— Да.

— Ты тут маму охраняй, ладно? Я тебя за старшую оставляю. Если что, подключай Пушистика, чтобы он тут тебе помогал.

— Ладно.

Витя встаёт. Мы встречаемся взглядами. Я улыбаюсь сквозь тревогу и глубоко вздыхаю. Хочется что-то сказать, но никаких подходящих слов не нахожу.

— Ключи оставляю. Не скучай.

Киваю.

Зима секунду словно сомневается, а затем притягивает меня к себе, чтобы поцеловать, и повторяет в губы то, что несколько секунд назад сказал Снежке:

— Я приеду.

— Угу, — сдавленно отвечаю и нехотя отпускаю Витю.

Надеюсь, это у нас с ним в последний раз.

Полина

— Подожди секунду, — прошу дочь и пытаюсь аккуратно устроить на скамье бумажный пакет с покупками из супермаркета.

Но было бы сказано. Снежка, совершенно ничего не боясь, мчится на звук детских голосов, что доносятся со стороны площадки.

У меня сердце в груди заходится от тревоги. Эта тревога связана не только с тем, что я боюсь, как бы дочка случайно не упала и не поранилась. Мы в Брно уже почти неделю живем, а я всё еще опасаюсь, что где-то рядом могут находиться люди Кудашевского.

Зима ничего конкретного мне не говорит. Да мы почти и не созваниваемся сейчас.

Так нельзя, Бессонова. Иначе с ума сойдешь.

Я даю себе несколько секунд, чтобы успокоиться и погасить панику. Всё в порядке. Всё под контролем. А даже если бы возникли какие-то проблемы, угрожающие нашей дочери, Витя непременно предупредил. А раз так, то у меня нет поводов накручивать себя.

Оставляю покупки и иду к Снежке. Она всё вокруг трогает, иногда останавливается, прислушивается. Я стараюсь ее мягко направлять, а не жестко контролировать, чтобы дочь лучше адаптировалась к новым звукам и местности.

Со мной заводит разговор одна из мамочек, чей ребенок тоже резвится на детской площадки и вместо того, чтобы плакать, когда падает с горки — смеется.

Чешского я, увы, не знаю. Но мы кое-как находим общий язык на английском. Окружающая обстановка становится новой не только для Снежки, но и для меня самой.

Я осторожно пробую вкус этой новой, спокойной жизни, и понимаю — это то, что мне всегда было нужно. Спокойствие и нормальность.

Домой мы со Снежкой возвращаемся в хорошем настроении. Сил и вдохновения у меня размером с океан, поэтому я решаю приготовить ужин. На троих.

Александр отказывается от любой моей помощи и постоянно повторяет, что мы здесь для того, чтобы просто отдыхать и восстанавливаться. О том, какие именно детали моего… хм… прошлого ему известны, я не знаю. Но, думаю, в общих чертах Зима обрисовал ситуацию отцу.