Разворачиваюсь и вижу Зиму. Он видит меня.

Дыхание перехватывает. Я зачем-то крепче сжимаю позади леер, будто могу вот-вот упасть.

Шарю испуганным взглядом по пустынной палубе. Мы здесь сейчас совсем одни. Чёрт.

Уходи! Уходи к своей Лане! Хватит уже меня подставлять!

Витя, конечно же, не слышит моих испуганных мыслей. Он уверенно движется в мою сторону.

Полина

Решаю слишком резко не дергаться, чтобы не выдать себя с потрохами. На вечере, посвящённому дню рождения Савелия, я держалась в сто крат лучше. Но тогда Вите не угрожала смертельная опасность. Конечно, это всё равно не оправдание. Я давно уже должна была стать абсолютно неуязвимой и непробиваемой.

Но почему-то именно рядом с ним все мои установки всегда немилосердно сбоят.

Зима одет всё в те же светлые брюки и светлую рубашку, которая просто наброшена на голое тело и даже не застегнута хотя бы на одну пуговицу. Ради приличия.

На яхте минимум света, но я никак не могу избавиться от навязчивого чувства, что свои эмоции сейчас не смогла бы спрятать даже в черной дыре. Но я всё равно упрямо стараюсь не казаться, а быть по-настоящему равнодушной.

— Не спится? — спрашиваю сугубо из вежливости.

— Нет. Чувствую, как качает.

Зима останавливается рядом и облокачивается на леер почти так же, как и я несколько минут назад.

— На борту есть аптечка. Тебе могут принести специальные таблетки.

— Не надо. Жить буду.

Коротко киваю и чувствую, как в нос заползают знакомые нотки мужского одеколона. Ладан. Три года прошло, а я всё равно помню. Тут же блокирую любые воспоминания, которые яркими вспышками бесшумно взрываются у меня в памяти.

Это. Просто. Аромат.

В конце концов, не только Виктор Зима использует эту марку. Так что… Просто нужно выдохнуть и уйти к себе в каюту.

— Хорошо. Тогда спокойной ночи.

Мажу быстрым взглядом по затылку Зимы и хочу развернуться, чтобы уйти.

— Не нужно делать вид, что ты меня не знаешь.

Замираю. Его слова звучат не как претензия, но в тоне отчетливо ощущается усталость и капля раздражения.

— А что изменится, если перестану?

Отлично, Поль. Супер. Давай, добавь еще больше равнодушия в свой голос. Ну.

— Это ты мне ответь.

Витя выпрямляется и поворачивается ко мне. Мой взгляд только на секунду падает на его обнаженный торс. Это странная реакция и явно неуместная, но… Вид конкретно этого мужского тела заставляет что-то внизу живота жарко сжаться.

Да, я ложусь с Савелием в одну постель. Делаю это добровольно и также добровольно позволяю ему совершать со мной все те жестокие вещи, которые его безумно заводят. Но во мне эта близость ровным счетом ничего не вызывает. Я не хочу Савелия Кудашевского. Не получаю с ним никакого удовольствия, потому что это не главная цель. Хорошо должно быть ему и только ему. В моменты нашей близости я просто отключаю голову и уношусь мыслями куда-то далеко-далеко.

Когда я была с Зимой мои мысли, чувства всегда были с ним. Я не представляла на его месте другого мужчину. Поэтому, наверное, всё-таки совсем неудивительно, что я так на него реагирую. Это остаточное. Просто небольшая побочка, ну или обычная физиология.

— Я не в настроении вести философские разговоры. Прости.

На этот раз я решительно настроена уйти, и Зима будто улавливает мои намерения. Он ловко перехватывает меня за запястье. Не так жестко и больно, как это обычно привык делать Савелий, но уверенно.

— Пусти, — шиплю и стискиваю руку в кулак.

На мне шелковый длинный халат с рукавами, а под ним еще и ночная сорочка. Вокруг полутьма, но я всё равно боюсь, что он может заметить мои синяки.

— А ему ты себя хватать позволяешь, — вот теперь в голосе Зимы прорезается злость.

На кого ты злишься? На меня? За что? За то, что ты мудак?

— Это мое лично дело: кому и что позволять.

Я почти спокойна. Почти. Но если что-то и пускать наружу, то пусть это будут злость и раздражение. Не более того. Да, уже прошло столько времени и, если быть честной, то я не держу на Витю зла. Я не просыпаюсь и не засыпаю с мыслью, что в тот роковой день он не сдержал общения и не вернулся ко мне. Фокус моего внимания сосредоточен исключительно на Снежке. Поэтому сейчас я пытаюсь растормошить в себе негативе к Виктору только за счет его наглости.

— Полька, — рвано выдыхает он и притягивает к себе. Порывисто, но в то же время мягко.

Я утыкаюсь носом в основание его шеи. Кожа здесь такая горячая-горячая и венка под ней так отчаянно быстро пульсирует.

Он волнуется?

Ни за что в жизни не поверю.

Невозможно так волноваться, когда еще днем с беспечной улыбочкой сиганул в воду к акулам.

— Полька, — повторяет и обнимает меня. Крепко-крепко. — Блядь.

Я не дышу. Стараюсь не дышать, чтобы окончательно не отравиться ладаном его одеколона. Не двигаюсь, чтобы не дать себе ни единого, даже крошечного повода снова ему поверить. Однажды уже сделала это и… ошиблась.

Сердце стучит как у испуганного кролика, которого подобрал с шумной и опасно трассы заботливый прохожий. Я уже и забыла, что объятия могут быть вот такими… без боли.

— Я тебя искал всё это время, — быстро и горячо шепчет Витя, прижавшись губами к моему уху. — Ни дня еще не прошло, чтобы я не думал о тебе. Я боялся, что с тобой могло что-то случиться. Боялся, что нет тебя уже. Поль. Малыш. Я не бросал тебя. Мы с Дымом чуть не подохли в Барсе.

Я малодушно даю себе еще секундочку побыть вот так, в его руках, а затем начинаю упираться.

— Пусти. Пусти меня.

— Не-а. К кому пустить? К нему? Поля, ты знаешь, что он вообще за человек?

— Знаю. Отпусти ты меня уже наконец!

Я вырываюсь и делаю пару шагов назад. У меня страшно горят щеки и очень больно тянет внизу живота от желания, которого быть в принципе не должно. И я себя за него ненавижу не меньше, чем ненавижу Зиму за его умение катать мои эмоции на качелях.

Мы оба ошалело смотрим друг на друга. Оба тяжело дышим.

Нас не может до сих пор притягивать друг к другу с такой же силой, как раньше. Не может! И для этого я сходу могу назвать сотню причин: я несвобода; он несвободен; мне плевать на свою личную жизнь, всё что я делаю, делаю для благополучия и счастья своей дочери; мы никогда толком и не были нормальной адекватной парой, чтобы нас теперь вот так ломало.

— Не знаешь, — цедит Зима. — Если бы ты знала, кто такой на самом деле Савелий Кудашевский, то вряд ли осталась с ним.

— А не много ли ты на себя берешь? Я сама уж как-нибудь разберусь с кем, когда и где мне быть.

— Поля, — Витя снова ко мне хочет прикоснуться, но я шарахаюсь его как огня.

Нам и так крупно везет: мы всё еще чудом остаемся незамеченными.

— Не трогай меня. Не разговаривай со мной больше и, желательно, даже не смотри в мою сторону. Так буде лучше. Для всех.

— Ты это мне говоришь или себе? Думаешь, я не заметил, как ты на меня сегодня палила, когда я раздевался? — Зима позволяет себе один тихий смешок, за который мне хочется влепить ему пощечину.

— Я всё сказала. Мне неинтересно, по какой причине ты тогда не приехал за мной. Я не живу прошлым. У меня есть настоящее и будущее. Тебе советую заняться тем же.

— Ну не пизди хотя бы себе, Поль.

Я его не слушаю.

Ухожу в сторону своей каюты, но Зима, как и когда-то в прошлом догоняет меня. Дурацкая у него привычка.

— Я же вижу, что ты его боишься. Он ненормальный. Дай мне тебя от него избавить.

Он прижимает меня к темной стене коридора, в котором почти совсем темно.

— Да с чего ты взял, что я хочу от него избавляться? У тебя, кажется, развивается паранойя. Меня всё устраивает. Я счастлива. Пусти. Я не хочу, чтобы нас застукали.

— А вас уже застукали, любовнички.

Я испугано выдыхаю. Пару секунд не двигаюсь, малодушно надеясь, что мне это послышалось. Но вряд ли. Перед глазами на бешеной скорости проносятся различные яркие сцены того, что со мной… с нами будет дальше.