Орлов приехал с третьей машиной и пошёл не ко мне.

Он двигался вдоль полотна медленно, останавливался у каждой воронки, присаживался и что-то говорил человеку с фотоаппаратом. До меня он добрался, когда мне уже закрыли плечо мокрой тканью и посадили в чужую машину с открытой дверью.

— Григорий Андреевич. — Он сел рядом боком, дверь закрывать не стал. — Вам сегодня скажут, что вы везучий. Я не скажу.

— Слушаю.

— Восемнадцать человек — это не месть и не запугивание, это исполнение. — Он положил на колено блокнот и не раскрыл его. — В этой картине меня занимают две вещи. Чем убиты шестеро на сороковом метре. И где то, ради чего вы полчаса просидели напротив двери микроавтобуса.

— Я на неё не смотрел.

— Смотрели, — сказал Орлов мягко. — Люди после такого смотрят в землю или в небо. На дверь смотрят те, кто в неё уже заходил.

Отдать ему телефон было можно.

Дальше пошло бы правильно и по закону: протокол, экспертиза номера, запрос оператору, и через неделю фамилия заказчика легла бы на стол человеку, который двадцать два года снимает с людей правду и умеет доводить дела до конца. Иногда за полгода. Иногда за год.

— В микроавтобусе карта и гильзы, — сказал я. — Больше я туда не заглядывал.

Орлов посмотрел на меня ещё немного и убрал блокнот, который так и не раскрыл.

— Запишем так, — сказал он.

Он поднялся, отошёл на два шага и остановился.

— Про водителя ваш отец знает?

— Ещё нет.

— Тогда скажу я, — проговорил Орлов. — Это не любезность. Это чтобы вы сегодня ночью никому не звонили.

Наташа приехала после него.

Она обошла полотно кругом, посмотрела на воронки, постояла над тремя разрезанными и вернулась ко мне. Штукатурки на ней в этот раз не было, была форма и мокрый от дождя воротник.

— Кто клал воронки?

— Не видел, — сказал я.

Она стояла и смотрела сверху вниз, и я выдержал.

— Восемнадцать человек, — сказала она. — Двенадцать одарённых, из них четверо сильнее тебя, и один Мастер. Ты живой.

— Я живой.

— И трое разрезаны так, как режет Ли Вэнг, которого ты убил три недели назад.

Вот это было плохо, и я знал, что это будет плохо, ещё когда ставил ногу на асфальт.

— Я его видел близко, — сказал я. — Целую минуту, и при мне он бил четыре раза. Я запомнил, как он это делает, и повторил.

— Дары не повторяют, — сказала она. — Он либо есть, либо его нет.

— Я повторил движение. Что из движения вышло, объяснять мне нечем.

Она молчала долго. Потом присела на корточки, взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету фар, разглядывая ожог на плече.

— Ты понимаешь, что я тебе не верю, — сказала она.

— Понимаю.

— Хорошо, — сказала она и поднялась. — В машину. Целителя вызвали в Академию, поедешь со мной.

Я поднялся и пошёл к машине, и чужой телефон лежал у меня в кармане всю дорогу.

Целитель в лазарете работал час двадцать. Ожог он закрыл наполовину и сказал, что вторую половину закроет утром, если я буду спать. Икру зашил. Про правую ногу нового у него не нашлось: палка ещё две недели, и обсуждать тут нечего.

Наташа не ушла и всё это время просидела у окна.

— Прохор Ильич Гаврилов, шестьдесят один год, — сказала она, когда целитель вышел. — Внуку четыре. Я велела оформить гибель при исполнении по линии Канцелярии: тогда семье платит казна, и вдвое.

— Он ехал не по вашему делу.

— Он вёз оперативника Канцелярии, — сказала она. — Так и записано.

Она надела китель и застегнула его сверху донизу.

— Восемнадцать человек за ночь, — сказала она от двери. — Ты сегодня ел?

— Нет.

— И не ешь до утра. Легче будет.

Дверь она закрыла тихо.

Я подождал, пока шаги уйдут за поворот, достал телефон и открыл вызовы. Номер стоял там же, где стоял, и был он один.

Потом я убрал телефон под матрас и погасил свет.

— Ты не поедешь, — сказала Наташа.

Она стояла у окна моей комнаты, в кителе, с папкой под мышкой, и приехала она сюда прямо из Канцелярии, потому что я позвонил ей за час до этого и сказал, куда собираюсь.

Врать ей я не стал. За неделю после трассы я передумал многое, и одно решил твёрдо: врать буду всем, кроме неё, — и уже на второй день выяснил, чего это стоит.

— Поеду.

— Он послал за тобой восемнадцать наёмников. — Она положила папку на стол. — Ты собираешься приехать к нему в дом и попросить, чтобы он этого больше не делал.

— Я собираюсь предложить ему то, чего он хочет.

— Он хочет твою голову.

— Он хочет, чтобы род Кровиных перестал быть родом, который унизили, — сказал я. — Моя смерть тут одна из возможностей, и не самая для него удобная.

Наташа отошла от окна и села на край стола — она садилась на него всякий раз, когда собиралась говорить долго.

— Объясни.

— Он потерял сына два месяца назад и с тех пор не может сделать ничего, потому что дуэль была законной, а всё остальное недоказуемо. Ему нужен способ закрыть дело так, чтобы род не выглядел слабым. Я привезу ему этот способ.

— Какой?

— Отступное. Публичное признание вины за то, за что я действительно виноват, — за руку его сына, — и выплата, которую род Жаровых потянет. Он получит бумагу, где сказано, что Жаровы пришли к Кровиным сами. Это дороже моей головы и дешевле войны.

Она молчала. За окном по коридору кто-то катил тележку, и колесо у тележки постукивало.

— Ты в это веришь? — спросила она наконец.

— Я в это не верю. Я просто не вижу второго хода.

Она встала и подошла ко мне вплотную, и я в очередной раз отметил, что смотреть на неё приходится чуть вниз, а привыкнуть к этому у меня не выходит с октября.

— Тогда я поеду с тобой.

— Тебя он не пустит за ворота. Ты Канцелярия, и разговор кончится, не начавшись.

— Я поеду в машине и останусь в машине.

— Наташа.

— Что «Наташа»? — Голос у неё не поднялся ни на ноту. — Ты хромой. У тебя каналы не восстановились, я это вижу отсюда. Ты идёшь один в дом, где тридцать человек гвардии, к тому, кто на прошлой неделе оплатил восемнадцать.

— Именно поэтому со мной нельзя ехать никому.

Она положила ладонь мне на грудь, там, где под рубашкой шли бинты, и я вспомнил, что снимать их мне разрешили только послезавтра.

— Полчаса, — сказала она. — Ты входишь, говоришь и выходишь. Через полчаса от той минуты, как за тобой закроются ворота, ты мне звонишь.

— А если не позвоню?

— Тогда я приеду сама, — сказала она. — И приеду не с бумагой.

Я хотел ответить, что это плохая мысль, и не ответил, потому что понял: она это уже решила и обсуждать не собирается.

Она поцеловала меня коротко и деловито, как целуют перед сменой, и вышла первой.

Поместье Кровиных стояло в двадцати километрах за городом, и подъездная дорога шла между двух рядов старых лип. Ворота были закрыты. Я вышел из машины за десять шагов до них, взял палку, и водитель Канцелярии остался за рулём с приказом не глушить двигатель.

За воротами стояли шестеро. За ними — двор, гравий, фонтан, зачехлённый на зиму, и дом в три этажа с колоннами и с гербом над входом.

Створка отошла настолько, чтобы пройти одному человеку боком.

— Оружие, — сказал старший.

— Нет оружия.

Меня обыскали дважды, и второй раз делал это одарённый: он провёл ладонями в сантиметре от рубашки, сверху донизу, и остановился на секунду там, где под грудью бинты.

— Пусто, — сказал он с недоумением, которое даже не попытался спрятать. — Совсем.

Про то, что искать во мне нечего, я мог бы объяснить ему за минуту, и не стал.

Через двор меня вели вчетвером — двое впереди, двое сзади, и палка стучала по гравию, и звук этот шёл по всему двору. У крыльца стояла женщина в переднике и мыла ступени в конце ноября, потому что кто-то велел, чтобы к приезду гостя ступени были чистыми.

Она подняла голову и посмотрела на меня, и я поймал себя на том, что запоминаю её лицо.