Только белого над ней не стояло. Стояло тёмное, рваное, низкое, расползающееся по бетону, и дар пошёл к нему, и внутри у меня двинулось знакомое до отвращения — то, с чем когда-то вошло Сокрытие.

Он не дотянулся. Каналы были пусты, тёмное расползлось и ушло в землю, и на площадке осталась мёртвая туша.

Я сидел рядом и дышал.

Дома дар этого рода назывался Абсолютным поглощением, и название я носил в голове как украшение: механики за ним не стояло. Механика лежала передо мной. Дару всё равно, человек перед ним или скотина; он спрашивает одно: есть ли что взять. У этой было, а вчерашних шестерых я не почувствовал вовсе.

Искать дар у зверя здесь никому не придёт в голову: дары в этом мире не переходят, на том стоит сословие. Я поднялся. Левая ладонь наконец разжалась, и корка сошла с неё вместе с верхним слоем кожи.

Катя поднялась от сетки сама, до того как я успел к ней подойти. Постояла, потрогала правое плечо и выругалась тем словом, каким ругался над колесом Сафронов.

— Сколько? — спросила она.

— Пять. Три ваши, две мои.

— Шесть, — сказал Гладков от горловины. Он стоял, держа полотно поднятым, и заглядывал вниз. — Тут ещё одна, придавленная плитой. В счёт её не возьмут, но она есть.

В машинном зале Волков резал рубаху на Сафронове. Ожог был плохой, кожа на предплечье сходила лентами, и Сафронов лежал молча и смотрел в потолок, и я видел, чего ему это молчание стоит.

— Руку сохраню, — сказал Волков, не оборачиваясь. — Лицо тоже, но левый глаз три дня будет не видеть, и это правильно. Мне нужна вода, полчаса и чтобы никто не разговаривал.

— Полчаса у нас нет, — сказала Катя от дверей.

— Тогда у него не будет руки.

Она посмотрела на него, потом на площадку, где горела трава, и махнула Тюрину закрывать горловину.

Полчаса у нас было.

Он закончил и сел на бетон, привалившись к станине, и его начало трясти — так бывает, когда всё выпито до дна. Я протянул ему флягу. Он взял её левой рукой, правая не держала, и посмотрел на мою.

— Дайте руку, — сказал он без вопроса в голосе. — Вы держали её за трещину. Голой рукой, я видел от машины.

Я сел рядом и дал левую. Волков держал её долго, и лицо у него делалось всё непонятнее.

— У вас каналы как после ожога, — сказал он. — Все, от запястья и выше, и дальше, насколько я достаю. Стенки жёсткие, кое-где идут рубцами. Похоже бывает у стариков после сорока лет в поле, и то не настолько.

— Бывает.

— И источника я не нашёл, — сказал он ещё тише. — Я искал его дважды. Его нет.

В машинном зале стучал остывающий металл, и в дверях стояла Катя, и слышала она или нет, я не знал.

— Его нет, — сказал я. — Выжжен запрещённым артефактом, в августе. Заключение архимага лежит в Академии, в графе потолка прочерк, и Эдуард Павлович его провёл в наряде.

— Тогда чем вы работаете?

— Каналами напрямую.

Волков отпустил мою руку.

— Я о таком не читал, — сказал он. — А читал я много, у меня три года ничего другого не было.

— И что теперь?

Он пожал плечами, и в этом движении впервые проступило что-то не сутулое.

— Ничего. Вы мне не платите, и я вам не докладываю. Спросят — скажу, что перчатка побита. — Он завинтил флягу. — Про руку меня никто не спросит: меня вообще ни о чём не спрашивают.

Обратно ехали в четыре часа. Сафронов спал на брезенте, его люди сидели вокруг и не разговаривали, и у ворот я сказал то, ради чего во всё это влез.

— Волков. Работа есть.

— У меня есть работа.

— У тебя есть наряд, по которому тебя посылают лечить ушибы на плацу, — сказал я. — Я говорю про другую: идти со мной туда, куда я иду, и штопать тех, кто со мной. Жалованье моё, комната отдельная. Про фамилию я тебя спрашивать не стану ни разу.

Он молчал так долго, что я решил, что промахнулся.

— Про фамилию, — повторил он наконец. — Вы знаете, сколько мне ставят за койку в общем бараке? Всем рубль, мне полтора, потому что барон. Восемь месяцев.

— С завтрашнего дня ноль.

— Я подумаю, — сказал он и тут же добавил: — Нет. Я согласен. Думать я буду потом, я всегда думаю потом, и меня за это били дома.

В администрации стояла вечерняя очередь.

Катя сдавала выход первой: положила правую руку на медную пластину, под пластиной защёлкало — четыре раза, с паузами, — и писарь молча вписал число в графу.

Потом я положил свою. Пластина молчала, очередь начала переминаться, и кто-то сказал негромко, что побитую перчатку носят, когда чужую взяли.

Катя протянула руку через стойку, забрала у писаря чистый лист и стала писать стоя, крупно:

«Сектор 12, выход от 14 декабря. Жаров Г. А., сопровождение хоз. партии. Убито две единицы, из них одна крупная, при защите личного состава партии. Подтверждаю. Старшая выхода Чистова Е.».

Она подписалась и подвинула лист писарю.

— По форме, — сказала она.

Писарь взял, прочитал, посмотрел на неё, потом на меня и подшил.

Мы вышли на крыльцо. После первого пояса дождь показался мне холодным до боли.

— Теперь слушай, — сказала Катя. — Ты сегодня отработал за отделение, и это видели трое. Я подписала и буду подписывать дальше: мне нужен тот, кто валит крупную в одиночку. Больше из этого ничего не следует.

Она повернулась ко мне всем корпусом.

— Мне девятнадцать, и я тут одна такая на всю смену. За полтора года мне трижды предлагали работу, и двое из троих имели в виду не работу. При первом намёке я разнесу тебе голову. Не в переносном смысле: кувалдой, с одного раза.

— Хорошо.

— Просто «хорошо»?

— Просто «хорошо», — сказал я. — Я живу с женщиной, которая старше тебя настолько, что ты не поверишь, и она делает лёд. Мне хватает.

Катя посмотрела на меня внимательно и вдруг фыркнула, и сразу спрятала это обратно.

— Тогда завтра в шесть на плацу, — сказала она уже со ступеней. — И рапорт про коллектор я напишу четвёртый раз. Подпишешь ты, Волков, Гладков и Тюрин. Пять подписей — это уже не бабские фантазии, а донесение. Посмотрим, кому его будет неудобно читать.

Я достал из кармана лист, сложенный вчетверо.

— Тогда сразу и второе, — сказал я. — Мне нужен постоянный состав, а не разнарядка на день. Волков идёт целителем, он согласился сегодня. Воронов подпишет как инструктор, я спрошу его утром. А эта женщина работает со мной, в городе она по бумагам Канцелярии.

Катя развернула лист, прочитала единственную строку и подняла глаза.

— Четверо, — сказала она.

— Пятеро.

— Ты у нас носильщик. — Она вернулась на ступеньку вверх, положила лист на перила и стала переписывать состав на бланк: старшая выхода — Чистова Е., третья степень; целитель — Волков Ю.; инструктор — Воронов Д. С.; Соболева М. И., по бумагам Канцелярии; носильщик — Жаров Г. А., четвёртая степень.

— Носильщиком и впишу, — сказала она, не поднимая головы. — По-другому тебя туда не пропустят.

Она подула на чернила, сложила бланк вдвое и сунула за пазуху. Потом сошла с крыльца и пошла к воротам, поправляя на ходу ремень кувалды.

В шесть на плацу было темно и впервые за неделю сухо. Ночью дождь кончился, потянуло с севера, и шлак схватился коркой, которая ломалась под ногой с треском. Лужи у забора стояли под белой плёнкой, и по ней шли следы — кто-то до меня прошёл поперёк плаца и не стал обходить.

Катя ждала у коновязи, засунув руки под мышки. Бланк торчал у неё из-под куртки углом.

— Где она? — спросила Катя вместо приветствия.

— Придёт.

— Я вписала фамилию, которую первый раз увидела вчера на твоей бумажке. — Она вытащила бланк и подержала его на весу, не разворачивая. — За неё отвечаю я. Не за тебя. За тебя тоже, но ты хоть вчера при мне работал, а её я не видела.

От ворот шёл Волков — в том же плаще не по росту, с сумкой через плечо, и по лицу было видно, что спал он часа три. Он остановился в стороне и стал смотреть на нас снизу вверх, не подходя ближе, чем нужно.