Я доел и досчитал сам.

Сто двадцать три года. Восемьдесят из них в чине, который в этой стране имеют четверо. Детей у Наташи не было ни одного, и это не выбор — это арифметика, и арифметику она знает лучше меня.

Вслух я, разумеется, ничего не сказал.

— Гриша, — сказала Ирина. — Ты остаёшься до понедельника?

— До завтра.

Она кивнула и больше не спрашивала, и я подумал, что за три недели она научилась не спрашивать, и что научил её этому я.

Отец пришёл ко мне уже за полночь.

Постучал, вошёл, не садясь положил на стол сложенный вдвое лист и остался стоять у двери.

— Твой список.

Я развернул.

Одиннадцать фамилий, все написаны его рукой, все на одном листе — ни печати, ни шапки, ни пояснений.

— Читай вслух, — сказал он. — Хочу слышать, на какой ты остановишься.

Я стал читать.

Первым шёл род Кровиных. Дальше — восемь вассальных фамилий, мелких, из тех, которые в Москве знают только соседи и кредиторы; отец назвал их вместе и скороговоркой, как называют список приложений к договору.

Десятыми шли Ратниковы. Одиннадцатыми — Кистенёвы.

Я дочитал и положил лист на стол.

— Последних двоих я знаю в лицо, — сказал я. — С Ратниковым-младшим мы дрались в дуэльном зале на первой неделе. С Кистенёвым свели вничью недавно, и ничью нам подарил преподаватель.

Отец помолчал.

— Значит, объяснять не придётся.

— Придётся. Я знаю сыновей. Зачем в списке отцы — не знаю.

— Затем же, зачем сыновья лезут первыми. — Он остался стоять у двери. — Ратниковы у Кровиных на ужине по средам двадцать лет и сами по себе не сделают ничего. Кистенёвы не приходили ко мне вовсе — они спрашивали у других, сколько мы стоим, и спрашивали дважды. Им выгодно, чтобы Жаровых перестали бояться: пока нас боялись, разница между нами была очевидна.

— А теперь её можно оспорить.

— Теперь её начали оспаривать с полигона, — сказал отец. — Дальше пошли бы с бумаги.

Я снова взял лист.

Одиннадцать фамилий, и десять из них — воздух. Ратниковы держат ужин по средам и хорошие связи, вассалы держат по деревне и по мельнице, Кистенёвы держат гонор. Ни у кого из десяти нет ничего, что можно отнять так, чтобы это что-нибудь изменило.

А у Кровиных есть.

У Кровиных завод. У Кровиных восемнадцать серых на содержании и лекарство, которого не купишь. У Кровиных вещество, на котором держится половина их влияния, и лежит оно в двух местах — и оба места я знаю по бумагам, которые читал в библиотеке на третьем ярусе.

— Ты уже решил, — сказал отец от двери.

— Я уже посчитал.

— Это разные вещи.

— Не сегодня, — сказал я.

Он постоял ещё немного и вышел, и дверь за собой прикрыл тихо, как прикрывают в комнате, где спят.

Я сидел над листом до трёх часов.

Десять фамилий подождут. Их можно оставить на потом, и они на потом останутся, потому что у них нет ни производства, ни людей, ни причины торопиться.

Одну ждать нельзя.

Лебеда у нижних створок к концу сентября высохла и стала звонкой: сырая гнётся молча, сухая трещит на весь переулок. Ложиться в неё я не стал — устроился под выступом ограды, в тени, и следующий час не двигался. Смотреть на объект надо дольше, чем на нём работать. Правило старше меня и не подводило ни разу. Сегодня у меня к нему была своя причина: две недели назад я сидел с газетой на тумбе против этих самых ворот и вывел, что мне нужно семеро, по-хорошему девять. Семерых с тех пор не прибавилось.

Появилось другое, и стоило оно одной чужой смерти.

Сокрытие держится пару минут. Я пробовал его дважды, у себя, при закрытой двери, и оба раза оно кончалось само, задолго до того, как я успевал устать: держать его легко, платить за него нечем. У мага с источником есть запас, из которого тянут не считая. У меня запаса нет вовсе, и прячусь я тем же, чем дерусь.

Так что плащом оно мне не станет. Оно — три шага там, где пройти нельзя, и за ночь таких мест наберётся четыре, может быть пять. Тратить его надо было только на них.

За час я увидел то, чего не видно днём. Караульный у среднего корпуса при мне не сходил с места ни разу. Ночью он ходил: от угла стены до водоразборной колонки и назад, восемнадцать шагов в одну сторону и столько же в другую, без всякого порядка — то по два круга подряд, то останавливался и грел руки под мышками. Фонарь висел у него на поясе и светил в землю перед ногами, и это было хуже, чем если бы он его выключил. Человек с фонарём у пояса видит освещённый круг и не видит ничего за его краем, но круг этот едет вместе с ним, и в него можно попасть, если рассчитать неверно.

Второй сидел в будке у ворот на набережную и смотрел на набережную, потому что оттуда приходят машины, начальство и неприятности. Ему я был не нужен, и он мне тоже.

Пристройка у восточной стены стояла тёмная. Четверо спали за одной дверью, и открывалась она наружу.

Работать я собирался часа полтора. Хозяин двора мог бы дать мне их и сам, если бы во дворе не было того, кто ходит.

Про графа Кровина я додумал ещё дома, за столом, над листом с одиннадцатью фамилиями. Защиту роду продлили три дня назад: десять лет, подпись, печать и четверть часа церемонии, на которой мою фамилию назвали четырнадцатой. Бумага хорошая. Против графа Кровина она стоит столько же, сколько любая бумага против человека, у которого убили единственного сына.

Он не считает, что сына у него убило то, чего во дворе никто не видел и не назвал. Он считает, что сына у него отняли те, кто стоит за мной, — и с его места это самое разумное объяснение из возможных: мальчишка-первокурсник ломает Мастеру руку, а в следующую секунду Мастера вбивает в брусчатку что-то весом с колокольню, и мальчишка встаёт и уходит своими ногами. Я бы на его месте уже работал. Значит, ждать, пока он придёт, было глупо.

Отнять производство — единственный способ занять род собой. Роду, которому нечем торговать, не до чужих фамилий: ему надо объясняться с покупателями, с Академией, с ОЗАП и с собственными вассалами. Так я снимал осады и так разваливал союзы, и здесь это работало точно так же, только называлось казённым подрядом.

О второй половине я тоже додумал до конца и решил не врать себе. Составы отсюда идут в ОЗАП, к тем, кто стоит при аномалиях. Сорванная поставка — это не убыток графа. Это те, кого через месяц вынесут из аномалии, и откачивать их будет нечем, потому что склад на всё один. Я такие поставки срывал и сам от них получал, и обе стороны этого счёта знаю близко.

Я всё равно пошёл.

Ограду я взял в стороне от сухих стеблей и опустился на другую сторону, разложив вес по подошвам. Двор был выложен старым камнем, между камнями рос мох, и по мху идти было тише, чем по гравию. Первые двадцать шагов я прошёл вдоль стены, в её тени, и остановился за штабелем пустых ящиков.

Ходящий шёл ко мне.

Он свернул на середине круга — поперёк, к колонке, и круг фонаря пополз по камням прямо в мою сторону. Между мной и стеной было сантиметров пятнадцать. Я вдавился в эту щель и опустил лицо, потому что кожа отсвечивает, а куртка нет.

Свет прошёл по ящикам в шаге от моего колена и ушёл. Он попил воды, вытер рот рукавом и пошёл обратно, и я простоял неподвижно, пока он не стал ко мне спиной.

Сокрытия я на это не потратил.

Вторая половина двора освещалась лампой над будкой, и пройти её незамеченным было нельзя. Там я взял его.

Взял со спины, предплечьем поперёк горла, ладонью в затылок, коротко и без размаха, как учил Воронов. Он не успел даже упереться ногами. Фонарь с пояса я снял сразу, и о камень тот не стукнул. Тело я опустил сам, придержав за воротник, и оттащил за колонку, где темно.

В карманах нашлась пачка папирос и коробок спичек. Их я забрал. Всё остальное оставил.

Убивать его я не хотел и обошёлся бы без этого, будь у меня хоть один человек за спиной. Человека за спиной у меня не было.

Дверь пристройки открывалась наружу, и это упрощало дело. Я подобрал у стены обрезок доски, обстучал его о колено, чтобы не расщепился, и загнал под нижнюю кромку двери, плотно, снизу вверх. Изнутри такую дверь толкают плечом и решают, что разбухла от сырости, — и решают со второго толчка, а то и с третьего, и мне этих толчков хватило бы.