Лампы гудели. Где-то за стеной работал насос.

— Что это значит?

— Это значит, что через некоторое время вас позовут, и вы пойдёте. — Воронов взял свой пиджак со скамьи. — А до тех пор, Григорий Андреевич, вы будете приходить сюда в шесть и делать то, что я говорю, потому что теперь у вас появилась причина не умереть на двадцать четвёртый день. До этого её у вас, честно говоря, не было.

Он ушёл первым.

Я досидел на скамье до половины восьмого и смотрел, как в углу полигона тень от лампы лежит неправильно и никуда не собирается ложиться правильно.

Восемнадцать дней.

Ольга Романова нашла меня в галерее второго этажа на третий день после хозяйственного двора.

Я стоял у окна и разбирал в голове схему поставок, когда рядом кто-то встал. Не прошёл мимо и не задержался на ходу — встал так, чтобы я успел заметить.

— Вы Жаров.

— Мы виделись.

— Виделись. — Она держала под мышкой папку и смотрела мне в переносицу, а не в глаза. — У меня к вам вопрос, и он не про вас. Про плиту.

— Слушаю.

— Когда я положила на неё руки, камень пошёл трещиной от ладоней к краю. Одной. — Она проговорила это как условие задачи. — У вас — тремя. Я две недели думаю, почему три, и у меня нет ответа, который бы меня устроил.

— А какой есть?

— Три плохих. Первый: вы сильнее меня втрое, и тогда мне надо пересматривать всё, что мне про меня говорили. Второй: плита была уже с изъяном, и тогда мой результат ничего не стоит. Третий… — Она чуть сдвинула папку. — Третий: вы давили не так, как давят все. Не сверху, а изнутри камня.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Из всех, кто был в том зале, включая директора и людей в тёмно-синем, правильный ответ нашёлся у восемнадцатилетней девочки, которая после этого две недели ходила и проверяла себя, а не меня.

— Третий, — сказал я.

— Значит, всё-таки Физика. — Она кивнула сама себе. — Спасибо. Мне это было нужно не для вас.

— А для чего?

— Для того, чтобы понимать, где я. — Она переложила папку под другую руку. — Мне четырнадцать лет говорили, что я вырасту в Высшего. Это много. Настолько много, что вокруг перестают говорить о тебе и начинают говорить о том, кем ты станешь. А потом появляетесь вы, и плита ломается втрое сильнее, и все смотрят на вас.

— Вам от этого плохо?

— Мне от этого спокойнее, — сказала она. — Раньше я была чужой надеждой. Теперь я снова просто одарённая, у которой много работы. Это гораздо удобнее.

Она пошла дальше по галерее и на четвёртом шаге обернулась.

— В библиотеке на третьем ярусе есть тетради за старые годы, куда записывали инициации. Их не выдают, но и не прячут. Я про них узнала случайно и вам говорю случайно.

Я постоял у окна.

Мне никто и никогда ничего не давал просто так. Здесь за две недели это случилось дважды, и оба раза — от неё.

Вызов пришёл вечером сложенным вчетверо листком, который мне отдал дежурный по этажу. Ни печати, ни подписи.

«Завтра, семь утра. Пречистенка, дом четырнадцать, квартира три. Один, без формы. Воронов».

Бумагу выбирают, когда не хотят, чтобы вызов где-нибудь сохранился. Звонок остаётся в счетах, сообщение остаётся в самом аппарате, и оба лежат там ровно до тех пор, пока кто-нибудь не запросит выписку.

Я перечитал её дважды и обратил внимание на то, чего в ней не было. Ни «явиться», ни «прибыть», ни названия учреждения. Человек, который писал, не хотел, чтобы записка что-нибудь значила, попади она в чужие руки.

Дом четырнадцать оказался обычным доходным домом с облупившейся штукатуркой и водосточной трубой, разошедшейся по шву. Во дворе сохло бельё. У подъезда стояла бочка с водой, и в ней плавал берёзовый лист.

Никакой охраны. Никаких людей в тёмно-синем. Дверь в подъезд не запиралась вообще.

Квартира три была на втором этаже, и открыли мне сразу, будто стояли за дверью и ждали.

Старуха.

Маленькая, сухая, лет под восемьдесят, в тёмном платье и вязаном платке на плечах. Лицо в мелких морщинах, руки в пигментных пятнах, спина согнута так, что смотреть ей приходилось снизу вверх. От неё пахло валерьянкой и чем-то травяным.

— Заходи, заходи, — сказала она недовольно. — Сквозит.

Я вошёл.

Квартира была под стать дому: три комнаты, потёртый паркет, буфет с посудой, на стене выцветшая фотография в рамке. На кухонном столе стоял чайник и две чашки. Две.

— Дмитрий Сергеевич будет? — спросил я.

— Не будет. — Старуха прошла мимо меня, села к столу и подвинула ко мне вторую чашку. — Садись. Наливай себе сам, у меня руки трясутся.

Я сел и налил.

И вот здесь стало интересно, потому что я поймал себя на очень простой вещи: я вошёл в чужую квартиру, сел за чужой стол и налил себе чаю, и всё это время внутри у меня не сработало ничего. Ни настороженности, ни счёта выходов, ни привычного зуда под лопаткой.

Меня не насторожила старуха. Именно поэтому я и насторожился.

Раньше я бы уже стоял. Здесь я расслабился, потому что старая женщина в вязаном платке — это самая безопасная картинка, какую вообще умеет собрать человеческая голова, и кто-то очень хорошо это знал.

Я поставил чашку.

— Долго думал, — сказала старуха.

— Секунд сорок.

— Долго. — Она отхлебнула из своей чашки. — Хотя для восемнадцати лет — почти неприлично быстро. Вот с этого и начнём.

Она поставила чашку на блюдце, и на этом старуха кончилась.

Перемена шла плавно и очень быстро, как расходится в воде капля чернил, если смотреть в обратную сторону. Морщины разгладились от середины лица к краям. Пигментные пятна ушли с рук, будто их стёрли ладонью. Спина выпрямилась, и платок сполз с плеча на спинку стула, потому что плечи под ним стали шире и выше.

За столом сидела женщина лет двадцати пяти.

И сидела она по-приёмному: подбородок чуть выше, чем нужно, спина не касается спинки, руки сложены на столе красиво. Тёмные волосы легли на плечи волной, которой полсекунды назад не было. Платье не переменилось, но теперь оно тянуло в груди и висело в талии. Замысел был понятен. Губы стали полнее. Ресницы длиннее.

Меня разглядывали и ждали.

Я долил себе чаю.

Красивых женщин мне подсылали столько раз, что это давно перестало быть даже поводом для раздражения. Здесь я к тому же сидел в теле, которому восемнадцать, и вот на нём проверка как раз и должна была сработать: восемнадцатилетний мальчишка обязан покраснеть, отвести глаза или, наоборот, посмотреть слишком прямо. Что-нибудь сделать.

Тело хотело. Оно у меня молодое, кровь в нём шла куда положено, и отвечать на такую женщину было его прямой работой — эту работу оно знало и без меня. Когда и на что мне реагировать, пока решал я. Именно пока: за десять дней я успел заметить, что тело говорит тем громче, чем больше через него проходит.

Я взял чашку и стал ждать, когда мне скажут, зачем я здесь.

Пауза продлилась дольше, чем полагалось.

Потом форма изменилась снова, и на этот раз без всякой плавности — коротко, за долю секунды, одним переставлением.

Волна из волос ушла: они собрались назад, в тугой узел, открыв лоб и уши. Плечи остались широкими, но грудь и талия перестали спорить с платьем, и оно сразу село как надо. Лицо стало другим и перестало быть предложением. Скулы жёстче. Губы обычные. Под левым глазом появился тонкий белый шрам, которого не было ни у старухи, ни у той, второй.

Напротив меня сидела женщина, которая много лет ходила в строю и не собиралась это скрывать.

— Так удобнее? — спросила она.

— Так честнее.

— Честнее, — согласилась она. — Меня зовут Наталья Ивановна. Ты, судя по лицу, уже понял, кто я, и не понял только одного: почему я четыре года выгляжу на восемьдесят.

— Чтобы не быть событием.

Она подобралась.

— Продолжай.

— Вы вторая по силе женщина империи. — Я поставил чашку. — Такой человек не может просто приехать в город. Он приезжает, и в тот же день это становится новостью, и половина людей начинает делать не то, что собиралась, а то, что теперь надо делать при вас. Проще быть старухой в квартире с бельём во дворе. Старуху никто не считает.