Разговор такого рода ведут один на один, если он действительно разговор. Троих берут, когда собираются не приглашать, а вести, и когда допускают, что человек упрётся. Двое незнакомых стояли по краям, не приближаясь, и один из них медленно вынул руки из карманов.

Я мог бы спросить, кто пришлёт. Мог бы спросить, что решится и почему отцу удобнее.

Не спросил. Вопрос показал бы, что ответа я не знаю, и мне было выгоднее, чтобы они считали, будто я знаю всё.

— В субботу я занят, — сказал я и пошёл прямо на него.

Тот, что справа, ударил первым — низко, по бедру, ботинком, и удар был поставленный. Я принял его, не отходя, и пошёл дальше, а он остался стоять на одной ноге: бил в мясо, попал в дерево.

Левый успел взять меня за куртку. Я довернулся под его руку, поймал запястье и сжал.

Хруста не было. Он сел на землю и стал молча смотреть на свою кисть, которая теперь висела как-то не так.

Щеглов вынул руки из карманов слишком поздно.

Я взял его за грудки, поднял и приложил спиной о стену котельной — вполсилы, чтобы он забыл, как дышать. Он был лёгкий. Я держал его на весу одной рукой и отчётливо чувствовал, как внутри разворачивается то же, что во дворе с канатом, — только медленнее и с явным одобрением.

Тело сказало: продолжай, кости у него тонкие, всё быстро.

Я поставил его на землю — не из жалости, а из арифметики: сломанный второкурсник это дознание, свидетели и три дня разбирательств, а мне нужно было другое. Пока он оседал по кирпичу и пытался вдохнуть, я запустил руку ему за пазуху, во внутренний карман, и вынул склянку.

Тёмное стекло, тугая пробка, тёплое от тела.

— Отдай, — сказал он хрипло. — Отдай, у меня спина, я без него не…

Он замолчал сам, поняв, что уже сказал лишнее.

Я разжал пальцы у него перед лицом, показал склянку и убрал её в карман.

— В субботу я занят, — повторил я. — Передай тому, кто пришлёт.

Я ушёл, не оборачиваясь, и на воротах слышал, как за спиной поднимают с земли того, кому я сломал руку. Никто не крикнул мне вслед. Похоже, здесь и это было принято.

Склянку я разглядывал у себя в комнате, при настольной лампе, и провозился с ней до глубокой ночи.

Стекло тёмно-зелёное, толстое, с одним пузырьком воздуха у самого дна — ручная работа, не мануфактура. Пробка залита воском и уже подрезана. На донце — клеймо в сантиметр: тот же знак, что стоял мелким тиснением на бумаге под багровой печатью, которую я читал ночью в отцовском кабинете.

Я поставил склянку под лампу.

Тёмной жидкости внутри оставалось меньше половины, и пахла она травой, спиртом и чем-то ещё, слабым и холодным, чего я назвать не мог. Мальчишке со спиной это действительно помогает. А дают его бесплатно, каждый месяц, вместе со стипендией и обязательством, — и через год спина у него та же, а верен он уже им.

Я держал армии на жалованье, страхе и вере. Ни одна из этих трёх вещей не работает так надёжно, как ежемесячная бутылочка.

Я записал в тетрадь то, что теперь знал. Вышло коротко, потому что длинно писать было нечего.

Кровины не воюют. Кровины поставляют. Академия сидит на их составах не первое десятилетие и берёт их вчетверть дешевле, чем брала бы у кого угодно другого, — а значит, при первом же серьёзном споре она будет очень заинтересована не заметить, кто прав. Четырнадцать студентов, за которых они платят открыто, и четверо, за которых платят не деньгами. Ратниковы, ужинающие у них по средам двадцать лет. Мать Ратникова, которая без их настоек не встаёт.

И моё собственное имя, к которому всё это теперь развернулось.

Двадцать три дня превратились в двадцать. В архив я спускался ещё два вечера, после полигона, и уходил оттуда за полночь, а в шесть стоял перед Вороновым и делал вид, что спал. Воронов ничего не сказал, но в те три дня гонял меня злее обычного, и я понимал, за что.

Я думал о том, как решил бы эту задачу прежде, и ответ у меня был готов до того, как я закончил думать. Поставщика я бы не тронул. Я бы взял склад.

Всё, что стоит на снабжении, держится на одной точке, где вещество лежит физически. Человек, у которого нет вещества, перестаёт быть силой в тот же день. Так я снимал осады, так я разваливал союзы, и так это делается везде, где есть склады.

Мысль была правильная, и от неё мне стало нехорошо.

Потому что придумал это командующий, у которого было на такие решения право, данное полем и армией. А придумал это сейчас восемнадцатилетний первокурсник в казённой комнате с одной табличкой на двери, у которого из активов — сломанный тренировочный нож, чужая склянка и три недели.

Я убрал тетрадь в стол и лёг, не раздеваясь. Спать не хотелось.

Где-то в этом же городе спал тот, кто две недели назад отправил моему отцу вежливую бумагу, а сегодня велел привезти меня в субботу, и он совершенно точно не считал часов до истечения защиты — он их просто ждал, как ждут поезда, зная расписание.

Я тоже теперь знал расписание.

Разница между нами была в том, что он думал, будто ждём мы оба.

Утром я сделал то, чего не делал ни разу с момента пробуждения, и что стоило мне больше, чем весь предыдущий вечер: я никому об этом не сказал.

Не отцу, потому что отец ответил бы «нет», и ответил бы правильно. Не Воронову: он честно предупредил, что в этом деле мне не помощник; люди, предупреждающие по-честному, обычно потом и поступают по правилам — то есть докладывают.

Я спустился к завтраку, отсидел две лекции и записал за преподавателем полторы страницы про архитектуру каналов, из которых полезной была одна фраза.

На третьей паре Тарасова не было.

Щеглов прошёл к своему месту в четвёртом ряду мимо меня и головы не повернул. Пятно на скуле я всё-таки успел разглядеть, и ставил ему это пятно не я. Вчерашнее ему уже объяснили — кто-то, кому за это тоже платят.

Я смотрел ему в затылок и думал, что этот мальчик — не враг. Мальчик — расходник. Настоящий разговор в субботу собирался вести кто-то другой, и этому другому было бы полезно знать, что приглашение доставлено.

К вечеру мне стало ясно, чего в моей схеме не хватает.

Всего. У меня не было ни одного человека.

Я умел брать склады, разваливать союзы и считать чужое расписание, и всё это делалось руками — чужими руками, десятками рук, которых у меня в этом мире не было ровным счётом. Был отец, которого нельзя втягивать. Был брат, который не смотрел мне в лицо с той самой ночи. Был Воронов, служивший государству. Был целитель, который один раз меня прикрыл и на этом закрыл свой долг.

Двести лет я не задумывался, откуда берутся люди. Они приходили сами, потому что я был Эссерисом.

Здесь я был белоголовым первокурсником, который сломал казённую плиту и кому-то мешает.

Воронов ждал меня на полигоне и не стал ничего доставать из-под лестницы.

— Сегодня без спарринга, — сказал он. — Садитесь.

Я сел на скамью. Он остался стоять, и по тому, как он стоял, я понял, что разговор будет коротким и не про меня.

— Вчера в хозяйственном дворе вы сломали кисть студенту второго курса Пахомову и приложили о котельную студента Щеглова. Пахомов в лазарете, кисть собрали, через неделю будет как новая. Заявления нет, свидетелей нет, у Юрия Карловича записано «бытовая травма». — Он смотрел мимо меня, на лампы. — Я это знаю не потому, что за вами хожу. Я это знаю, потому что мне положили на стол справку с формулировкой, которую в этом заведении пишут тогда, когда не хотят разбираться.

— Понимаю.

— Не понимаете. — Он наконец посмотрел на меня. — Мне всё равно, кто кому сломал руку в темноте, и я не воспитатель. Существенно другое: сегодня утром из канцелярии ректора запросили ваше личное дело. Целиком, включая протокол инициации и медицинскую часть.

— Кровины?

— Кровины не могут запросить в Академии ничего, они здесь не более чем поставщик. — Он сказал это без всякого нажима, и я отметил, что он даже не спросил, откуда я взял Кровиных. — Запрос пришёл сверху, через голову ректора, и подписан канцелярией Великой княжны.