Без магического кокона это тело сломается пополам от первого же серьёзного удара.

Я развернулся к боксёрской груше — мешок метра под два, килограммов на тридцать, кожа старая, местами лопнувшая. Встал в стойку, опустил центр тяжести, скрутил корпус и ударил. Хлопок вышел коротким и жалким. Груша качнулась на пару градусов и вернулась.

Я ударил ещё раз. Левой, правой. Запястье держал жёстко, бедро включал вовремя, вес шёл по цепи правильно. Но между командой и исполнением стояло чужое тело, и оно опаздывало. Массы не хватало катастрофически.

К двадцатому удару кожа на костяшках лопнула. К тридцатому дыхание сорвалось в рваный хрип, и я остановился, упёршись ладонями в колени. С разбитых костяшек капало на бетон. Я смотрел на кровь и считал.

Гравитацией я больше не вомну противника в камень. Огнём не выжгу воздух вокруг него. Всё, что я умел делать издалека, кончилось вместе с прежним телом, и в открытом бою даже посредственный маг разберёт меня на части быстрее, чем я успею до него дойти. Издалека больше не работаем.

Горло. Глаза. Колени. Подколенные сухожилия. Сонная артерия. Всё, что у человека остаётся уязвимым независимо от ранга, — сегодня во дворе это уже сработало один раз.

Могущественный Эссерис остался лежать под тварью. Ничего страшного — диверсант из него всегда выходил лучше.

Я выпрямился, вытер руки о рубашку и посмотрел в зеркало ещё раз — на белую голову, на разбитые кулаки, на тонкие ключицы под кожей. Наверху, в кабинете, сидел тот, кто сегодня трижды остановился на середине фразы.

Туда я и пойду. Но сначала — ещё тридцать ударов.

Тридцать ударов я не осилил. Осилил девятнадцать, и на девятнадцатом кожа на левой руке разошлась так же, как на правой.

Дом спал. Слуг в такое время на этажах не держат, охрана стоит по периметру и внутрь не заходит — это я выяснил ещё вечером, просто посмотрев, где на паркете второго этажа лежит пыль, а где её нет. Пыль вдоль стен была нетронутой. Ночью здесь никто не ходит, и никто не ждёт, что кто-то будет. Дальше бить было бессмысленно, поэтому я вытер кулаки о рубашку, погасил лампы и пошёл наверх.

В коридоре штору на окне держала стальная заколка. Я снял её, разогнул о край подоконника и присел у двери. Дверь кабинета оказалась заперта на простой механический замок.

Работать разбитыми пальцами было отвратительно. Штифты в таком замке проваливаются на волос, и поймать это можно только подушечкой пальца. Мои были содраны до мяса и отзывались на любое касание тупым звоном. Я дышал медленно и вслушивался в металл. Первый штифт встал через четыре секунды. Второй — почти сразу. На третьем заколка дважды соскользнула, и я остановился, положил руки на колени и подождал, пока пальцы перестанут дрожать. Замок открылся с восьмой попытки. Дольше, чем должен был. Я запомнил и это тоже.

В кабинете пахло остывшим табаком. Свет я включать не стал — луны из окна хватало, чтобы различать предметы, а глазам этого тела, как выяснилось, темнота мешала куда меньше, чем должна была. Сейф стоял в углу, за креслом. Я к нему даже не подошёл.

На ковре у стола ворс был примят в две широкие полосы — от окна к столу и обратно, много раз подряд, до блеска. Человек ходил здесь взад-вперёд полдня. А вот от стола к сейфу ворс стоял как везде.

К сейфу за сегодня никто не подходил. Комбинацию набирают, когда точно знают, что искать, и когда собираются это спрятать. Он не прятал. Он ходил и смотрел, а бумага лежала на столе.

Под тяжёлым бронзовым пресс-папье нашлась папка. Внутри — один лист плотной желтоватой бумаги и внизу багровая восковая печать: череп без нижней челюсти, пробитый двумя кинжалами. Текст был короткий, деловой, без единого расшаркивания. Мне предлагали — точнее, роду Жаровых предлагали — полное покровительство. Взамен: вассальная клятва и передача оставшихся активов под внешнее управление.

Внизу подпись. Кровины. Дату я прочитал последней, и она стоила всего остального.

Вчера. Я постоял над раскрытой папкой, разглядывая печать. Мелкий баронет публично оскорбляет род, зная, что за оскорбление такого рода отвечают кругом и белым камнем. В тот же день древний алхимический клан присылает предложение о покровительстве, сроком до утра. И где-то посередине между этими двумя событиями в источник наследника входит что-то, от чего остаётся холодное пятно и запах хорошей химии.

Кровины торгуют алхимией и боевыми стимуляторами. Я узнал это не из бумаги — внизу печати шло мелкое торговое клеймо, а такие клейма ставят те, кто продаёт, а не те, кто воюет. Дальше выводов я делать не стал. Их и так было достаточно, чтобы утром задать один правильный вопрос вместо двадцати неправильных.

Я закрыл папку, поставил пресс-папье туда же, где оно стояло, — угол в угол с краем столешницы, как его и оставили, — и вышел. Замок я запер обратно. Заколку выпрямил и вернул на штору.

Михаил ждал меня в конце коридора. Он стоял у окна, спиной к лунному свету, и я увидел его за два шага до того, как он заговорил, потому что воздух вокруг него подрагивал даже в покое. Портальщик, который не умеет держать стихию при себе, — это, надо полагать, и называлось тупиковой ветвью.

— Ты был в отцовском кабинете.

— Был. Он, кажется, ждал отпирательства и от прямого ответа сбился.

— Ты… — Он шагнул от окна. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Не сегодня. Вообще. Ты вызвал Чурова. Ты. Никто тебя не заставлял, никто не держал, отец два часа звонил всем, кого знал, чтобы это остановить, а ты пошёл и убил баронета при пятнадцати свидетелях, и теперь у нас через месяц кончается защита, и всё, понимаешь, всё, что отец удерживал двадцать лет… Он говорил быстро, налезая словами друг на друга, и с каждой фразой в нём поднималось что-то, чего он сам, похоже, не планировал выпускать.

— Ты нас похоронил, — закончил он. — А теперь ходишь по дому и лазаешь по кабинетам.

— Ты закончил?

Вот этого говорить не следовало.

Воздух схлопнулся, и он оказался вплотную, возник в полуметре, и правая рука уже шла в голову. Размашистый хук, вложенный целиком, помноженный на инерцию выхода.

Такой удар проламывает висок обычному человеку.

Блокировать его этим телом было нельзя — предплечье сложилось бы вместе с кулаком. Я сместил вес на левую ногу и ушёл с линии вниз и вбок, сантиметров на пятнадцать, и кулак прошёл мимо. По щеке мазнуло воздухом.

Дальше он был мой. Рука, вложенная в промах, тянет за собой всё тело, и остановить её на середине не может никто.

Я поймал его запястье, добавил к его движению своё, потянул на себя и вниз и одновременно подсёк стопой под опорное колено.

Он рухнул на паркет плашмя, и воздух вышел из него со свистом.

Я опустился следом. Коленом на лопатки, левой заломить кисть за спину, правую ладонь на горло — пальцы легли по обе стороны от кадыка, туда, где под кожей идут артерии.

Пространство под ним задрожало.

Я довернул сустав на четверть оборота вверх. Связки натянулись, и он это почувствовал.

— Ещё одна вспышка, и я сломаю тебе руку в трёх местах, — сказал я. — А до этого ты потеряешь сознание, потому что крови в голову сейчас идёт вдвое меньше, чем нужно. Секунд восемь.

Дрожь пространства оборвалась.

Держать его было тяжело. Восемьдесят с лишним килограммов чужой массы требовали от меня всего, что у меня было, и даже немного сверх того: бедро, на которое приходился упор, свело почти сразу, а разбитые пальцы скользили. Будь он бойцом, он сбросил бы меня одним движением таза. Но он был магом, привыкшим, что расстояние — это его дело, а не чужое, и теперь лежал на паркете в полуметре от противника и не понимал, что с этим делать.

— Отпусти, — прохрипел он.

— Слушай внимательно. Я не помню Чурова. Не помню, кто меня вызывал и зачем я пошёл. Но я тут, и род ещё стоит, и разбираться буду я. — Я убрал ладонь с его горла. — Тронешь меня ещё раз — я не стану тебя калечить. Я просто перестану считать тебя своим.