Механику она знала лучше, чем ей хотелось бы. Чем сильнее маг, тем труднее ему зачать: при такой плотности маны на ребёнка уходят годы, и тело начинает торопить сильно заранее — не намёком, в голос. На этом стоит и закон о многожёнстве, и половина имперских браков. Восемьдесят лет она глушила это службой, границей и чином. Последние четыре — просто возрастом, которого у неё не было.

Хотеть — понятно. Непонятно, зачем она весь вечер стоит перед раскрытым шкафом.

Дело было не во внешности. Внешность она себе делала любую, какую хотела: аспект Изменения Формы не спрашивает, сколько тебе лет, и восемьдесят она носила четыре года так же легко, как двадцать пять — на приёмах у Императора. Захоти она понравиться мальчику — хватило бы поворота головы, и никакие шорты для этого не понадобились бы.

Дело было в том, что она не хотела нравиться. Она хотела, чтобы он посмотрел. Разница между этими двумя вещами составляла примерно сто лет её жизни, и Наталья Ивановна знала эту разницу очень точно.

Мальчик не смотрел.

Три недели назад она сменила форму при нём, стоя в двух шагах, — сначала в красивую женщину лет двадцати пяти, потом в себя, — и сделала это грубо, нарочно, чтобы проверить, как он держится. Восемнадцатилетний обязан был покраснеть, отвести глаза или посмотреть слишком прямо. Он долил себе чаю. Тогда она решила, что он холодный.

Потом были три недели двора, тесак, ножны, пойманные за устье левой рукой, и удар в столб с расчётом на то, что дерево не отпустит, и «дома» вместо ответа на вопрос, где его учили, — и она перестала думать про холодность. Она стала думать про то, кто это.

А позавчера, в последнее утро перед клубом, она взяла его за бока — двумя ладонями, чтобы поставить корпус правильно, как ставила сотню человек до него, — и почувствовала, что он не среагировал. Совсем. Ни напряжения, ни дыхания, ни того короткого замирания, которое даёт любой мужчина, когда его касаются женские руки.

Он просто перенёс вес так, как ему показали, и сделал это лучше, чем показывали.

И вот на этом Наталья Ивановна, Великая княжна, вторая по силе женщина империи, отвернулась к пустой верёвке и стояла к нему спиной, пока не перестала чувствовать собственные ладони.

— Дура, — повторила она.

Телефон зазвонил в половине девятого, и она была ему благодарна.

Аппарат лежал на подзеркальнике в прихожей, где она его и оставила, вернувшись со двора. За неделю он звонил дважды: номер знали три человека. Она посмотрела, кто третий, и ответила.

— Вьюгова.

— Сергей Орлов, — сказал голос. — Ваше высочество, добрый вечер. Простите за поздний звонок.

— Не поздний. Говорите.

— По китайскому направлению сдвинулось.

Наталья Ивановна посмотрела на своё отражение в тёмном стекле зеркала: женщина лет тридцати пяти, в старом халате, с мокрой после умывания шеей.

— Три месяца стояло.

— Три месяца стояло, а позавчера на границе взяли курьера с грузом, который он не сумел объяснить. — Орлов помолчал. — Дальше он говорил охотно. Теперь у нас есть оба имени, обе усадьбы и время.

— Оба, — повторила она.

— Оба, ваше высочество. И завтра в десять будут решать, как их брать. — На той стороне зашуршала бумага. — План уже написан. Триста шесть человек, две усадьбы в центре столицы, одновременный штурм в полночь.

— Это не операция, это парад.

— Я то же самое сказал вчера, и мне ответили, что надёжность важнее изящества. — Голос у него не менялся, но паузы стали длиннее. — Ваше высочество, у них полгода тихой работы. Триста шесть человек по улицам — и оба успевают сжечь бумаги, а один из них ещё и уйти. Я звоню, потому что второй попытки не будет.

Наталья Ивановна молчала и смотрела на своё отражение.

Она думала не о совещании.

Она думала о мальчике, у которого нет источника, и о том, чего такой мальчик стоит в доме с родовой сигнализацией. Мысль пришла целиком и сразу, и в ней не было ничего от наставницы.

— Сергей Николаевич, — сказала она. — Завтра я буду. И приведу ученика.

На той стороне стало тихо.

— У него нет допуска, — сказал Орлов.

— Оформите. У вас на это ночь.

— Ваше высочество…

— Сергей Николаевич, вы двадцать два года работаете с людьми, — сказала она. — Завтра в десять посадите его в комнате и дайте послушать. Больше от вас ничего не требуется.

— Ему восемнадцать лет.

— Мне это известно лучше, чем вам. — Она помолчала. — И перед допуском проверьте его сами, лично. Не поручайте специалисту.

— Я и собирался, — сказал Орлов. — Только теперь я понимаю, что проверять буду не благонадёжность.

Наталья Ивановна отложила телефон и постояла в прихожей.

Потом вернулась в комнату, открыла шкаф, достала из-под белья шорты и убрала их на самое дно, под форменный кафтан, который не надевала четыре года.

Двор назавтра отменялся, и это было к лучшему. Она села к столу и до полуночи писала представление на допуск. За ночь Орлов такую бумагу не соберёт, а к десяти она должна лежать подписанной.

Записка от Натальи Ивановны пришла до рассвета — опять бумагой, опять через дежурного, хотя мой номер она знала. В две строки: адрес административного корпуса, восемь утра, костюм.

Про костюм она приписала отдельно, и это было единственное, что я про завтрашнее утро понимал: на двор в такой одежде не ходят.

Кабинет на четвёртом этаже был без окон. Голые стены, стол, три стула и глухая тишина: комнату явно закрывали от прослушивания, и в ней не работала связь. Обстановка, устроенная так, чтобы в ней не хотелось задерживаться.

Наталья Ивановна сидела напротив двери, и перед ней лежала синяя папка с косой полосой по краю. Папку она не открывала.

— Долго ждать? — спросил я, посмотрев на пустой третий стул.

— Столько, сколько понадобится тому, кто лично проверяет каждого допущенного к этому делу.

Дверь открылась без стука.

Вошедшему было лет сорок пять, и лицо у него было усталое той усталостью, которая не проходит за отпуск. Он оглядел меня один раз, коротко, и я понял, что за этот раз он успел больше, чем успевают за десять.

— Орлов Сергей Николаевич, — сказал он, садясь.

— Жаров Григорий Андреевич.

— Знаю. — Он положил перед собой тонкую папку и не раскрыл её. — Протокол требует проверки благонадёжности перед допуском к секретным материалам. Обычно этим занимается профильный специалист. Сегодня специалист — я. Возражения?

— Приступайте.

Он чуть подался вперёд.

— Вы Григорий Жаров?

Тепло пришло раньше, чем я успел приготовиться.

Оно не давило и ничего не требовало. Оно просто сделало так, что напротив меня сидел добрый знакомый, которому можно рассказать всё и которому от этого станет хорошо, и мне станет хорошо тоже, и никаких последствий у этого не будет. Ощущение было настолько естественным, что первые полсекунды я не увидел в нём ничего чужого.

— Да, — сказал я.

И только сказав, понял, что именно со мной сделали.

Это была не ментальная магия. Ментальную я знал: она входит в голову и двигает там мебель, и её видно по шву — мысль приходит чужая, с чужим запахом, и её можно узнать, как узнают подделку подписи. Здесь подделки не было. Воля осталась при мне целиком, мысли остались мои, никто ничего не подставил и не отнял.

Просто исчезла причина молчать.

Разум перестал видеть смысл в сопротивлении и сам, добровольно, записал сидящего напротив человека в друзья — и сделал это так гладко, что первые полсекунды я не нашёл в этом ничего странного. Дар не заставлял говорить правду. Он делал так, что правду говорить было приятно.

Я захлопнулся.

Конструкция была старая, отработанная за две сотни лет: тесная холодная камера без окон, куда складывается всё лишнее перед боем. Не барьер и не поединок воль — просто упрямство, помноженное на очень долгую привычку не верить собственным внезапным порывам. Тепло осталось снаружи и продолжало прибывать, как вода прибывает к двери, а внутри камеры было холодно и пусто.