Дверь открылась без стука, и это могла быть только она.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?

Наталья Ивановна стояла на пороге собой, без старухи, и это было первое, что я отметил: на Пречистенке она держала облик до самой кухни, а сюда пришла как есть, через всю Академию.

— Разбил стену, — сказал я.

— Ты убил наследника рода Кровиных при трёхстах свидетелях. — Она закрыла дверь ногой. — В городе со вчерашнего вечера только об этом и говорят, а Кровины к утру подали официальный протест: требуют признать дуэль недействительной и выплатить за наследника.

— Он вызвал первым. При свидетелях.

— Формально, — сказала она, и слово вышло у неё то же, каким его произносил Кровин перед смертью. — Формально ты чист, и поэтому им откажут. Меня беспокоит не протест.

Она подошла к стене и потрогала трещину пальцем.

— Меня беспокоит, что Канцелярия молчит.

— Второй день.

— Второй день, и это плохой знак. — Она обернулась. — Когда Канцелярия молчит, это значит, что решение уже принято, а объявлять его пока невыгодно. Про тебя сейчас где-то пишут бумагу, и ты её не увидишь, пока по ней не начнут работать.

Я промолчал, потому что возразить было нечем.

— Теперь про вчерашнее. — Она села на табурет, единственный в комнате. — Тебя во дворе видели триста человек, и половина из них видела, как первокурсник сломал руку Мастеру второго ранга. Это уже не исправить. Дальше будет хуже: к тебе начнут ходить.

— Кто?

— Все. — Она загнула палец. — Роды, которым нужен человек с твоим потолком. Роды, которым нужно, чтобы твоего потолка не было. Канцелярия, потому что ты теперь их забота. И те, кто уронил на Кровина потолок весом с колокольню, — эти придут последними и не спросят.

Она помолчала.

— Поэтому теперь слушай про аномалии.

— Про что?

— Про то, зачем тебе жить дальше, — сказала Наталья Ивановна. — Ты растёшь через каналы, а каналы растут только под нагрузкой. Здесь я тебе такой нагрузки не дам: в Москве самая плотная мана — в зале инициации, и её тебе хватит на неделю. Расти по-настоящему ты можешь только там, где мана стоит стеной.

— В аномалии.

— В аномалии. — Она посмотрела на меня. — Туда не пускают студентов, туда не пускают Учеников, и туда вообще никого не пускают без допуска Канцелярии, которого тебе не дадут, потому что ты актив, а активы держат при себе. Провести тебя могу я. Одна.

— Что взамен?

— Ранг Подмастерья. — Она встала. — Три месяца. Возьмёшь Подмастерье за три месяца — я отвезу тебя в аномалию сама и объясняться буду сама. Не возьмёшь — сиди и жди, как все, год или два.

Я посчитал.

Четыре дня на Пробуждённого, потом Ученик. Если рост держится, три месяца — это с запасом, и она наверняка считала так же, и всё равно назвала три.

— Почему не месяц?

— Потому что за месяц ты порвёшь себе каналы и сдохнешь, — сказала она спокойно. — Я даю тебе срок не для того, чтобы ты его перекрыл. Я даю его, чтобы ты научился в него укладываться. Разница станет тебе понятна примерно к концу второго месяца.

Она пошла к двери и у двери остановилась.

— И запомни одну вещь, Жаров. Я вкладываю в тебя три месяца собственной жизни. Тем, кто тратит моё время впустую, я этого не прощаю.

Воронов ждал меня наутро у входа в подземный полигон, привалившись плечом к косяку.

— Живы, — сказал он вместо приветствия. — Наталья Ивановна вчера сообщила мне про уговор. Стало быть, моя часть тоже меняется.

— В какую сторону?

— Она будет готовить вас к аномалии. Я — к войне. — Он оттолкнулся от косяка. — Раздевайтесь до пояса и забудьте всё, что вам показывали в дуэльном зале. В дуэльном зале есть судья, купол и правило останавливаться на первой крови. На войне нет ничего из этого, и выигрывает тот, кто первым перестал драться красиво.

Следующие часы он методично, без выражения, учил меня тому, за что в Академии отчисляют.

Как бить в горло костяшкой — тычком от плеча, без замаха, чтобы человек на несколько секунд перестал думать обо всём, кроме воздуха. Как ломать колено с внешней стороны, куда оно не гнётся. Как заходить в слепую зону — полметра за лопатками, где даже опытный маг реагирует на четверть секунды позже, чем спереди.

— Этой четверти хватает, — сказал он. — На ней держится половина того, что я умею.

— А если противник знает про неё?

— Тогда побеждает тот, у кого список длиннее. — Он поймал мою правую руку, вывернул и придержал, и я оказался на носках, лицом вниз, с плечом на грани. — У меня список длинный. Постарайтесь не кончиться раньше, чем я его покажу.

Мы повторили это раз двадцать, и на восемнадцатом я выкрутился: въехал ему пяткой по своду ступни и ушёл под руку, вместо того чтобы тянуть плечо из захвата.

Воронов потёр ступню и впервые за утро оглядел меня как человека, а не как задачу.

— Вот так, — сказал он. — Не красиво. Правильно.

Он подобрал куртку и на ходу, не оборачиваясь, добавил:

— И ещё. Вчера вечером мне пришла бумага. Завтра в девять я приезжаю за вами на Пречистенку, и вы едете со мной не на полигон.

— Куда?

— Куда скажут, — ответил Воронов. — Оденьтесь прилично.

Наталья Ивановна Вьюгова стояла перед раскрытым шкафом и второй раз перекладывала с места на место одну и ту же вещь.

В шкафу висело мало. Форменный кафтан, который она не надевала четыре года. Три рубахи. И тёмные глухие платья с вязаными платками — то, во что она одевалась каждое утро эти четыре года, потому что старуха одевается раз и навсегда и вопроса, что надеть, себе не задаёт.

Тренировочный костюм висел с краю, отдельно от остального. Его она завела три недели назад, когда стала выводить мальчика во двор: закрытый до горла и до пят, удобный и ничей.

На нижней полке, под бельём, лежали шорты.

Она купила их в Иркутске одиннадцать лет назад, у китайского торговца, за смешную цену, и носила два сезона: в них хорошо работалось на жаре. Тёмно-серые, короткие, из плотной ткани, не скрывающие ничего. На полигоне, где кроме тебя одни мужчины и все они тебя боятся, одежда перестаёт быть одеждой и делается инвентарём.

Она достала их и положила на кровать рядом с костюмом.

Потом посмотрела на оба варианта и сказала вслух, в пустую комнату:

— Дура.

Слово получилось спокойное, констатирующее, без злости. Констатировать она умела: сто с лишним лет службы приучили её называть вещи их именами, особенно неприятные, особенно свои.

Потому что дело было не в жаре — в Москве стоял сентябрь. И не в удобстве: костюм она завела сама, под себя, и за три недели не нашла в нём ни одного недостатка. Дело было в том, что завтра в семь утра во двор впервые после клуба придёт восемнадцатилетний мальчик и она весь вечер думает о том, как будет при нём выглядеть.

Восемнадцатилетний.

Она села на кровать рядом с двумя разложенными вещами и стала перечислять по порядку, как улики. Ему восемнадцать лет, и он первокурсник. Ей — сто двадцать три, из которых последние восемьдесят она провела в чине, который в этой стране имеют четверо.

Она была на четырёх войнах. Она отказала Императору четыре года назад и уехала на границу с Китаем, потому что ей стало проще выглядеть старухой, чем каждый день быть событием.

И вот теперь она сидела на кровати и решала, в чём выйти на двор.

Наталья Ивановна встала, взяла шорты и убрала их обратно под бельё. Закрыла шкаф.

Потом снова открыла.

Четыре года она носила восемьдесят, и четыре года ей никого не хотелось. Вот что было в старухе самым удобным. Старому телу ничего не нужно. Оно ест, спит, ноет к дождю, и внутри у него тихо так, как не было тихо ни разу за сто лет службы.

Три недели назад она перестала быть старухой: чужой спиной и чужими руками мальчику удар не поставишь. На второй день она поймала себя на том, что смотрит, как он стягивает через голову мокрую рубаху. С тех пор ловила каждый день.