Я попробовал вложиться в один удар целиком, наугад, в ту сторону, откуда шёл сквозняк.

Попал в стену. Штукатурка обвалилась, кулак разбил я себе сам, и родовой дар взялся за костяшки — жадно и совершенно не вовремя, потому что сил у меня и без того не оставалось.

Придержать его я не попробовал. На это нужна свободная голова, а моя была занята тем, чтобы прожить следующие полминуты.

— Ты пробуешь, — сказал голос. — Это тоже хорошо. Обычно к этому моменту уже перестают.

И тогда я перестал искать его и стал искать дом.

Мысль пришла из очень старого опыта: против того, кто отнял у тебя зрение и слух, дерутся с местом, а не с человеком. Место не умеет прятаться. Оно всегда там, где было.

Я вспомнил коридор, каким видел его до темноты.

Высокий потолок. Пол выложен каменной плиткой, крупной, по двадцать сантиметров. Слева ряд окон — значит, слева наружная стена, и за ней двор, и утро, и сто пятьдесят человек. Справа двери. Впереди, шагах в двадцати, лестница на второй этаж, и с неё я слышал драку до того, как всё смолкло.

Стены он у меня отобрал. Пол — нет.

Я опустился на четвереньки и пошёл, ведя ладонью по стыкам плит.

Плитки складывались в счёт: две — шаг, шесть шагов — простенок между окнами, дальше снова две. Я считал их вслух, беззвучно, шевеля губами, и постепенно у меня в голове стала собираться комната, которой я не видел. Он это заметил и перестал говорить.

Следующий его удар пришёл мне в спину, но пришёл не туда, куда он метил, — я успел сместиться на две плиты влево. И вот тогда, впервые за весь бой, я понял, где он находится.

Не по звуку и не по сквозняку. По тому, что удар прилетел под углом, а угол считается от стены, а стену я теперь держал в голове. Я развернулся и вложил в левую всё, что оставалось.

Попал.

Не в лицо и не в корпус — в плечо, вскользь, и удар вышел вдвое слабее, чем должен был, потому что бил я в темноте и с колена. И всё-таки я услышал, как он отступил на шаг, и услышал, как под его ногой скрипнула та самая доска, которую я нащупал перед этим.

Первый раз за весь бой он сдвинулся не туда, куда хотел.

— Вот как, — сказал голос.

В нём появилось что-то новое, и мне это не понравилось.

— Стало быть, всё-таки не мальчик.

Тьма стала гуще.

Я не знал, что она умеет становиться гуще, и узнал это в тот миг, когда пол под ладонями перестал быть полом. Стыки плит исчезли. Счёт сбился. Дом, который я собирал по плитам, рассыпался разом, и я снова оказался нигде.

— Я держал троих, — сказал голос. — Всех троих одновременно, и они были старше тебя вдвое. Тебя одного держать проще.

Ребро хрустнуло на четвёртом ударе.

Я упал на колени, и родовой дар взялся за меня со всей жадностью, на какую был способен, и я почувствовал, как тело начинает чинить себя прямо под ударами — и как оно не успевает.

— Долго, — сказал голос без всякого раздражения. — Ты держишься дольше, чем следует. Это интересно.

Он взял меня за горло и поднял на ноги. Он держал меня за горло на весу, в полной темноте, — с перебитым ребром, с горящим боком, с рукой, которая не работала, — и я понимал очень простую вещь.

Через несколько секунд меня не станет.

И вот в эту секунду то, что подходило ко мне последние дни, — то, чего я не мог назвать и во что не верил, потому что было слишком рано, — сдвинулось у меня в груди и начало разворачиваться.

Он держал меня за горло, и до конца оставалось секунды три.

Я это знал совершенно точно и без всякого страха: так отсчитывают секунды до удара, который уже занесён. Он подтянул меня выше, так что я встал на носки, и в темноте я почувствовал, как он заносит вторую руку.

Ребро мешало дышать. Ожог справа горел так, что правой стороны у меня как будто не было вовсе. Левая висела, потому что держать её на весу уже не выходило. И в эту секунду я не подумал ни о чём из того, о чём положено думать умирающим.

Я подумал: почему я не могу ударить его отсюда.

Мысль была нелепая, и в ней не было ничего от прозрения. Просто голова, которой оставалось три секунды, взялась за единственную задачу, какую умела решать, и стала перебирать по порядку, как перебирала всю жизнь.

Физика вкладывается в вещество при касании. Я делаю кость плотнее камня, а камень — тяжелее втрое. Всё это работает там, где моя ладонь лежит на предмете, и не работает дальше. Почему не работает?

Не потому, что мана не выходит наружу. Она выходит: я выпускал её из ладони и вёл нитью, и это была она, и она держалась в воздухе, и Направление водило её куда я хотел. Наружу она идёт. Значит, дело не в расстоянии.

Дело в том, что я всегда вкладывал её во что-то. В кость, в камень, в дерево, в чужое запястье. Мне нужен был предмет, потому что я думал, что Физика — это свойство предмета: вес, плотность, скорость. Свойство должно быть чьё-то. А если не чьё-то?

Кинетика — не свойство камня. Камень тяжёлый сам по себе, а кинетика появляется, когда он летит. Она не в камне. Она в движении.

Движение можно сделать без камня.

Я проверил эту мысль на всём, что помнил, и она сошлась везде. Канат у Воронова лопнул не оттого, что я его сдавил: я вложил в волокна движение, которого они не выдержали, и он разошёлся изнутри. Камень в беседке я утяжелил втрое затем, чтобы он шёл иначе и прошёл две головы навылет. Даже кость под кровью Кровина стала плотнее камня не сама по себе: я загнал в неё то же самое.

Всё, что я делал две недели, было одним и тем же действием, а предмет каждый раз оказывался посредником. Посредник нужен, когда не знаешь, как обойтись без него.

Озарения не было. Было ощущение, будто в голове встала на место последняя костяшка длинного счёта, который я вёл две недели, сам того не замечая. И громче всего в этом счёте звучало то, что вырвалось у меня из ладони в казённой комнате Академии и ушло в простенок, оставив трещину сантиметров в двадцать, — тогда я не понял ничего и решил, что тело сорвалось. Оно не сорвалось. Оно сделало это без предмета, и я не заметил.

Физика — не про предметы. Физика — про движение, а предметы просто оказывались под рукой. Я понял, как.

И вот тогда каналы у меня открылись все разом.

Это было больно так, как не бывает. Не удар и не жжение — растяжение: по всему телу, изнутри, будто в каждый канал одновременно втолкнули больше, чем он был рассчитан пропускать, и стенки пошли трещинами. Я почувствовал, как рвётся что-то в предплечьях, в груди, под ключицами, и как родовой дар кидается на разрывы прежде, чем я успеваю понять, что происходит. Тело меняло само себя, на ходу, под то, чего в нём вчера не было.

И вместе с этим я впервые за всю ночь перестал чувствовать ожог. Не потому, что он прошёл. Он никуда не делся, кожа от лопатки до локтя горела так же — просто на фоне того, что творилось с каналами, ожог перестал что-либо значить. Боль стала неважной, и от этого сделалось очень легко. Он всё ещё держал меня за горло, в полной темноте, и каналы у меня были открыты до предела — и я наконец сделал то, чего не мог сделать ни разу.

Я выпустил кинетику наружу.

Волна пошла от меня во все стороны разом. Целить я не мог: я не видел, где он стоит, и не знал, где стены. Я просто отдал всё, что во мне было, — весь запас, который оставался в каналах после ночи, — и отдал в один приём, потому что отмерять было нечем и некогда.

Это оказалось много.

Его пальцы сорвало у меня с горла, и меня отбросило назад и приложило спиной обо что-то, чего я не видел. Где-то слева и справа лопнуло стекло, посыпалась штукатурка, и я услышал, как она сыплется. Покров сорвало. Тьма разошлась клочьями.

В коридоре стало серо и мутно от пыли, и в этой серости я наконец его увидел. Он лежал в четырёх шагах, у стены, и поднимался на локте.

Немолодой, лет пятидесяти, широкий, в тёмном без всяких знаков. Лицо у него было совершенно спокойное. Он смотрел на меня снизу вверх без всякой злости, сосредоточенно, чуть сузив глаза, и я решил, что он пересчитывает заново то, что до сих пор считал решённым.