— Я передвину посты, — сказал Гуров без всякого выражения.

— Вы правы, они стоят плохо, и стоят так третий год, потому что графу было не до ограды, а у меня людей не хватало. — Он смотрел мне в лицо, не отводя глаз и не приближаясь. — Вопрос у меня другой, молодой господин. Откуда вы знаете, что там дерево?

— Видел с полигона.

— С полигона его не видно.

Мы постояли молча.

— Я передвину посты, — повторил он. — И схожу к его сиятельству.

— Сходи.

Он кивнул и пошёл к воротам, и в этот раз не остановился. Я стоял посреди двора и складывал цену. Вчера я купил себе неприкосновенность у брата за одну драку. Сегодня я потерял неделю тишины за одно распоряжение, которое даже не было ошибочным по существу. Разница между этими двумя сделками заключалась только в том, что первую я планировал.

Отец ждал меня в кабинете. Он не расхаживал. Он сидел за столом, и папка с багровой печатью лежала перед ним закрытой, а руки он держал поверх неё.

— Садись.

Я сел.

— Гуров был у меня десять минут назад. — Андрей смотрел на собственные руки. — До этого он служил моему отцу, а потом мне. Двадцать шесть лет. Я знаю его лицо во всех состояниях, какие у него бывают. Сегодня он был испуган.

— Посты у ворот стоят плохо.

— Я знаю, что они стоят плохо! — Он ударил ладонью по столу, коротко, без замаха, и тут же выпрямился. — Я знаю, что они стоят плохо, что камер мало, что жалование я задерживаю третий месяц, и что мой старший сын всю ночь просидел на полу в коридоре. Мне об этом тоже доложили.

Я молчал.

— Ты вскрыл мой кабинет, — сказал он.

— Вскрыл.

— И даже не пытаешься объяснить.

— Объясню, если спросите. Пока вы не спрашивали.

Он наконец оторвался от бумаг.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашиваю.

— Кровины прислали это вчера. — Я кивнул на папку. — В тот же день, когда меня вызвали на дуэль. Срок подписи стоял до сегодняшнего утра, и он прошёл. Значит, вы не подписали. И всё, что они сделали до этого, они сделают ещё раз, только жёстче, потому что первый заход не сработал.

Андрей не пошевелился.

— Что ещё ты понял?

— Что двадцать лет назад в вас ударили запрещённым артефактом по источнику, — сказал я. — И что позавчера то же самое случилось со мной. У меня под грудиной холодное пятно и запах, которого не бывает от боевой магии. Кровины торгуют алхимией. Я не знаю, чем именно меня ударили и кто из них это придумал. Но схему уже пробовали на этой семье один раз, и она сработала.

В кабинете стало очень тихо. Флюгер за окном скрипнул и замолчал.

— Ты не помнишь имён собственной матери, — сказал Андрей медленно, — но помнишь, как вскрывать замки, ставить посты и читать чужие печати.

— Да.

— И что мне с этим делать?

— Ничего. — Я подался вперёд. — Вы двадцать лет держали род тем, что не давали никому повода. Это было правильно, пока у вас был запас. Запаса больше нет, и они это знают лучше вас. Через месяц кончается защита. Через шесть дней у меня инициация. Если после неё у Жаровых ничего не изменится, вам придётся подписать эту бумагу, и вы её подпишете, потому что иначе род просто исчезнет, а вы этого не допустите.

— А если изменится?

— Тогда я хочу не наследство, — сказал я. — Мне не нужен титул через десять лет учёбы и приёмов. Мне нужно, чтобы вы перестали считать меня сыном, которого надо беречь. Считайте меня своим человеком. Тем, кого посылают туда, куда не хочется идти самому.

Андрей молчал так долго, что я успел услышать, как во дворе перекликаются двое у ворот — уже с разных концов ограды.

— Ты меня пугаешь, — сказал он.

— Знаю.

— Это не всё. — Он положил ладонь на папку и подвинул её к краю стола, к себе. — Ты меня пугаешь, и я всё равно соглашаюсь. Вот это меня пугает по-настоящему.

Он убрал папку в ящик и запер его.

— Иди. У тебя шесть дней.

Квадрат Гуров отмерил сам, шагами, и вбил по углам четыре колышка с бечёвкой.

— Шесть на шесть, — сказал он. — Задача у вас одна: выйти. За любую сторону, любым способом. Артём будет внутри вместе с вами, и задача у него обратная.

Артём оказался тем охранником с дубинкой. Сегодня дубинки не было: он размотал с рук кожу и наматывал её заново, слой за слоем, и смотрел куда угодно, только не на меня.

— Оружие?

— Никакого. — Гуров достал из кармана часы на цепочке, служебные, с потёртой крышкой. — Я засекаю. Ваш отец поставил одно условие: без переломов. Всё остальное — на моё усмотрение.

Условие он придумал сам, и даже не потрудился это спрятать. Я не стал спорить.

Внутри бечёвки трава была вытоптана до земли — здесь и раньше кого-то гоняли, много лет, и выбоины у северной стороны говорили, что всегда в одну сторону. Артём встал по центру, чуть развернувшись левым плечом вперёд.

— Пошли, — сказал Гуров и щёлкнул крышкой.

Я пошёл в угол.

Сперва я разбирался, как он держит квадрат, и это оказалось единственным, что я успел сделать спокойно. Он не бросался. Он смещался вдоль воображаемой дуги, всё время оставаясь между мной и ближайшей бечёвкой, и когда я пробовал обойти, дуга сдвигалась быстрее, чем я. Двадцать шесть лет службы стояли рядом с ним: этому его когда-то научили, и с тех пор он не разучился.

На тридцатой секунде я сделал ложный рывок вправо и ушёл влево. Он взял меня за плечо, развернул и толкнул обратно в центр, почти без злости, — так заталкивают в загон телёнка. Я устоял и попробовал ещё раз, ниже, под руку. В этот раз он ударил локтем, сверху вниз, коротко — по касательной над бровью, ровно настолько, чтобы не отправить меня в темноту, но чтобы залило глаз. Я отшатнулся, и он тут же занял освободившееся место, отрезав меня от южной стороны. Кровь пошла быстро и сразу мешала. Я вытер её ладонью, размазал и понял, что вытирать бессмысленно.

Полторы минуты. Тело, в котором я сидел, не давало мне ни одного из тех решений, которыми я привык пользоваться. Не хватало ни массы, чтобы продавить, ни длины руки, чтобы достать первым, ни привычки самого этого тела к боли — оно каждый раз честно отдёргивалось прежде, чем я успевал решить, надо ли. Из круга шире этого я когда-то выходил за четыре секунды и не помнил, чтобы это было трудно.

Я перестал искать выход и начал искать ошибку. У всякого, кто держит площадку, есть сторона, которую он держит хуже, и это почти всегда сторона его собственной ведущей руки — потому что туда он привык бить, а не смотреть.

Артём был правша. Я пошёл прямо на него, в грудь, без обмана, и он сделал именно то, что делают в таком случае: встретил меня правой. Я поднырнул под удар, поймал его за пояс и потянул вниз и на себя, добавляя к его весу свой.

Мы упали вместе. Бечёвка была в двух шагах. Я не дополз: он оказался сверху и придавил меня к земле всей массой, и вот здесь разница в тридцать килограммов закончила разговор. Я поворочался, попробовал уйти в сторону через мост и почувствовал, как под лопаткой что-то отозвалось нехорошим, коротким звоном.

— Три минуты, — сказал Гуров и захлопнул крышку.

Артём слез с меня и подал руку. Я взял.

— Простите за бровь, господин.

— Ты держал плохо, — сказал я. — Дуга у тебя правильная, но ты меня видишь только когда я двигаюсь. Когда я стою, ты смотришь мне в лицо. В лицо смотреть не надо.

Он посмотрел на Гурова. Гуров не смотрел ни на кого — он достал из нагрудного кармана книжку в потрёпанной обложке, послюнил карандаш и что-то записал, коротко, в одну строку.

— Завтра отдых, — сказал он. — Послезавтра то же самое.

— Завтра тоже.

— Послезавтра, молодой господин. — Он убрал книжку. — Бровь у вас разойдётся при первом же ударе, и мне придётся объяснять её сиятельству, откуда у её сына шов на лице за неделю до инициации.

Я не стал спорить и во второй раз. Это тоже было полезно узнать: где именно он упирается.

Бровь затянулась к вечеру. Не зажила — затянулась, стянулась розовым рубцом, который к ночи побледнел и на ощупь оказался ровнее окружающей кожи. Утром от него остался тонкий белый след, и я стоял перед зеркалом в ванной и разглядывал его, поворачивая голову к свету. Шрам был. Просто выглядел он на пять лет, а не на четверо суток.