Проснулся я по-настоящему через сутки, к вечеру, и первое, что понял, — что могу сесть. Сел.

Комната оказалась маленькой и казённой: койка, стол, стул, окно с решёткой снаружи и дверь без замка изнутри. Что-то среднее между палатой и камерой, и я не взялся бы сказать, чего в ней больше.

Правое плечо было туго перебинтовано, и под бинтом тянуло и дёргало. Ожог никуда не делся. Я осторожно повёл рукой и понял, что двигать ею можно, если не поднимать выше груди, и что кожа под повязкой стала жёсткой и чужой.

А вот всё остальное было другим. Я потянулся внутрь себя и замер.

Каналы стали больше. Не «немного шире» — заметно, в полтора раза против того, что я помнил, и стенки у них были плотнее и жёстче, как бывает у кости после хорошего перелома. Дар перестроил меня целиком, и то, что он сделал за сутки, я в прошлой жизни набирал бы годами.

Я поднял левую ладонь и попробовал. Кинетика вышла легко, будто всегда там была: короткий толчок сорвался с пальцев, пересёк комнату и мотнул занавеску на окне. Никакого предмета. Никакого касания.

Занавеска качнулась и повисла.

Я сидел на койке и смотрел на неё, и в первый раз за эти сутки мне стало по-настоящему не по себе. Не от того, что я это умею. От того, что позавчера я этого не умел, а сегодня умею, и между позавчера и сегодня лежит только одна ночь, четырнадцать чужих смертей и обрушенный дом.

Дверь открылась через полчаса. Наташа вошла без стука, оглядела меня сидящего и занавеску, которая всё ещё покачивалась, и остановилась в дверях.

— Уже.

— Уже.

— Сутки. — Она прошла и села на стул у стола. — Я рассчитывала на трое.

Выглядела она отдохнувшей и переодетой, и ссадины у виска больше не было. Зато под глазами лежала тень, которой я у неё не видел даже той ночью.

— Гарин? — спросил я.

— Жив. Дал показания через шесть часов после того, как Орлов сел напротив. — Она сказала это без всякого удовольствия. — Двадцать две фамилии, из них девять наших, четыре в интендантстве, остальные с той стороны. Три маршрута, два перевалочных склада и человек в Твери, который подписывал накладные.

— Много.

— Больше, чем мы рассчитывали получить с обоих. — Она помолчала. — Его повесят завтра к вечеру, когда менталисты закончат сверку. Без суда: по делам такого рода суда не бывает.

Я кивнул и не нашёлся, что сказать.

— Дальше про тебя, — сказала Наташа. — Слушай внимательно, повторять не буду.

Она положила ладони на стол.

— Официально: в доме барона Гарина обрушилось перекрытие вследствие боевого воздействия неустановленного характера. Мастер Тьмы, гражданин Китайской империи, погиб под завалом. Студент первого курса Жаров пострадал при обрушении и вынесен мной. Так записано, так подписано, и так это останется.

— А неофициально?

— А неофициально сто пятьдесят человек видели, как из-под завала вытаскивают восемнадцатилетнего мальчишку, а дома при этом больше нет. — Она смотрела на меня очень прямо. — К вечеру об этом будет знать половина Канцелярии, к завтрашнему утру — весь двор.

— И что это значит?

— Что до сих пор ты был странностью, а теперь стал активом. — Она произнесла это слово так, будто оно было ей неприятно. — Разница простая. Странность изучают. Актив используют, охраняют и не выпускают из рук.

Я подумал, что это уже было сказано мне однажды, у меня в комнате в Академии, и что тогда я не понял, насколько буквально это следует понимать.

— Есть ещё одно, — сказала она. — Ты обрушил дом, находясь в ранге Ученика.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. — Она чуть подалась вперёд. — Ученик не обрушивает домов. Подмастерье не обрушивает домов. Такое делает Архимаг, и делает не сразу, и после этого неделю не встаёт. Ты сделал это на второй неделе после инициации, с перебитым ребром и ожогом, и через сутки сидишь и шевелишь занавеской.

— Аспект.

— Аспект, — согласилась она. — Собственный аспект Физики в восемнадцать лет. Такого не было ни у кого и никогда, включая меня, а мне сто двадцать три, и я вторая в списке живых.

Она встала и подошла к окну.

— Императору доложат сегодня. Не мной.

— А вами что?

— А мной — то, что ты выжил, — сказала она, глядя во двор. — Это всё, что от меня требуется, и это всё, что я ему сообщу.

Она постояла ещё немного.

— Собирайся. Через час тебя отвезут в Академию, и до конца недели ты будешь ходить на занятия и делать вид, что ничего не случилось. Про то, что ты умеешь, — никому. Ни однокурсникам, ни отцу, ни Воронову.

— Воронову тоже?

— Воронову в первую очередь, — сказала она. — Он служит Канцелярии. Я служу Императору. Это разные вещи, и до сих пор они у нас совпадали.

Она вышла, не попрощавшись, и дверь за ней осталась приоткрытой.

Я сидел на койке в казённой комнате, шевелил пальцами левой руки и думал о том, что за одну ночь у меня прибавилось: аспект, которого не должно было быть; два человека, связанных со мной клятвой; репутация, от которой не отмоешься; и женщина, которая солгала ради меня уже дважды и не собирается об этом говорить. Защита рода истекала через восемь дней.

Про это, кстати, за всю ночь не вспомнил никто.

Вспомнили на четвёртый день.

Бумага пришла в Академию до завтрака, и принёс её человек в тёмно-синем, который дождался, пока я распишусь, забрал ручку и ушёл, не сказав ни слова. В бумаге стояло: завтра, десять утра, Кремль, Оружейная палата, форма парадная. Ниже — «Жаров Григорий Андреевич, студент первого курса» и печать, которую я до этого видел один раз, на копии распоряжения о моём допуске.

Парадной формы у меня не было. Её привезли к вечеру, из дома, вместе с запиской в две строки: отец писал, что мундир его собственный, перешит по мерке за ночь и что в плечах будет широк. В плечах он был широк.

Восемь дней. Я считал их с той ночи и знал точно: восемь, потом семь, потом шесть. Про них за всю неделю не спросил никто — ни Воронов, который каждое утро гонял меня по подземному полигону, ни Наташа, которая после Гарина не появлялась вообще. Я решил, что империя занята бумагами по Цепову, и продолжал считать сам.

Оказалось, считали и без меня.

Оружейную палату я представлял себе иначе. Полагал, что будет зал, а вышла невысокая палата с крестовыми сводами, тесная от людей: человек полтораста, все в парадном, и половина стоит, потому что стульев поставили меньше, чем позвали народу.

Церемония заняла четверть часа.

Читал распорядитель, немолодой, с той профессиональной внятностью, которая делает любой текст одинаково неинтересным. Раскрытие иностранной сети на территории империи. Барон Цепов, изменник, оказал сопротивление. Гарин, изменник, взят живым. Отдельно — участие Тайной канцелярии, отдельно — участие Академии, отдельно — фамилии, которых я не знал, человек двадцать, и на каждой в зале коротко хлопали.

Мою назвали четырнадцатой.

Я вышел, взял из рук распорядителя папку с грамотой, вернулся на место и сел. На меня посмотрели столько, сколько полагается смотреть на первокурсника, оказавшегося в списке взрослых людей: с недоумением, которое здесь не принято показывать дольше секунды.

Императора в палате не было. Его и не ждали: такие бумаги подписывают, а не вручают.

Потом всех повели к выходу, и в дверях меня взяли за локоть.

— Григорий Андреевич. — Человек в тёмно-синем, другой, не тот, что приносил бумагу. — Не туда. За мной.

Мы шли долго.

Сначала галереей, где в окна било солнце и было слышно, как внизу, во дворе, разъезжаются машины. Потом коридором поуже, с ковром, гасившим шаг. Потом ещё одним, где под ногами был камень и шаги вернулись, но звучали короче, потому что потолок опустился.

Каждый следующий коридор был тише предыдущего. Это делается нарочно: того, кого ведут к первому лицу, полагается постепенно лишать привычного фона, чтобы к нужной двери он подошёл уже без опоры. Приём я знал с той стороны — сам так водил к себе, — и всё равно к четвёртому повороту поймал себя на том, что считаю двери.