Он открыл ящик, достал перчатку и положил её на стол между нами.

— Четвёртая степень. Периметр, хозяйственные выходы и кромка первого пояса — с отрядом и не глубже кромки. Три месяца, дальше посмотрим по выходам. Надевайте.

Я надел её на правую руку.

Кожа была жёсткой и холодной, обод сел плотно, и полос на нём было четыре.

Шов по тыльной стороне пошёл жёлтым — тускло, вполсилы, как у патрульного на углу.

Потом он мигнул и погас.

Эдуард Павлович отложил бумагу.

Шов вспыхнул белым — коротко, на один удар сердца, так что в кабинете стало светлее, — и погас снова, окончательно, и больше не зажёгся.

Стало тихо. Я слышал, как за окном по жести идёт дождь.

— Снимите, — сказал Эдуард Павлович.

Я снял. Он взял перчатку, повернул её к свету, потрогал шов ногтем и положил обратно.

— Она исправна, — сказал он. — Это первое, что я проверил, и проверка была лишней: перчатка новая, из декабрьской партии, и я сам вскрывал ящик.

— Что она показала?

— В том и вопрос. — Он сел прямее. — Серый — Пробуждённый. Жёлтый — Ученик. Зелёный, синий, белый. Выше белого ничего нет: у Высшего она гаснет, потому что столько не берёт. Их в империи одиннадцать человек, я знаю в лицо шестерых, и вы не из них.

— Нет.

— У вас она сделала и то и другое по очереди, — сказал он. — Такого не бывает. Такого нет ни в наставлении, ни в моей памяти за девятнадцать лет.

Он замолчал и молчал долго, не отводя от меня взгляда.

Я успел прикинуть три ответа. Первый был правдой и не годился. Второй был враньём, которое проверяется за неделю. Третий не был ни тем ни другим.

— У меня выжжен источник, — сказал я. — Запрещённым артефактом, в августе. Я работаю каналами напрямую, и мерить меня по резервуару бессмысленно: резервуара нет.

Это была правда целиком, и от этого она врала лучше любой лжи.

Эдуард Павлович подумал.

— Записи об этом есть?

— В Академии. Заключение архимага, в графе потолка прочерк.

— Прочерк, — повторил он. — Хорошо. Прочерк я в наряде проведу.

Он придвинул перчатку обратно ко мне.

— Носить будете, и вот эту самую, с погасшим швом. Вторая покажет то же, а третью я вам не дам: партия и так под счётом. Кто спросит — отвечайте, что артефакт побит и вы ждёте замену.

— А если решат, что я Высший?

— Не решат, — сказал он. — Вам восемнадцать. Решат, что вы носите чужую испорченную перчатку, и будут вас за это презирать. Мне это удобнее, чем правда.

Перед уходом я задал вопрос, за который сам себя не похвалил бы.

— Двенадцатый сектор.

Эдуард Павлович поднял голову.

— Чистова, — сказал он с непонятным выражением. — Быстро вы.

— Она кричала на всю приёмную, и слышал не я один. Двенадцатый идёт по второй степени, а её ставят туда с третьей. Третий раз подряд.

— И вам какое дело?

— Мне никакого, — сказал я. — Мне интересно, кто пишет разнарядку.

Он положил ручку.

— Разнарядку пишу я. — Он выдержал паузу и добавил: — Из двух фамилий, которые мне присылают снизу как свободные. Свободных бойцов в этом городе двое, Григорий Андреевич: Чистова и Волков. Уже одиннадцатую неделю двое. Мне это тоже кажется странным числом.

— Кто присылает?

— Хватит на сегодня, — сказал Эдуард Павлович и вернул мне взгляд к бумагам. — Вы у меня четвёртая степень с сегодняшнего утра и нарушитель со вчерашнего вечера. Приходите с этим вопросом, когда будете вторая.

Чистова ждала меня на крыльце, под козырьком, и, судя по мокрым плечам, ждала уже давно.

— Дал перчатку? — спросила она.

— Дал.

— Покажи.

Я показал. Она посмотрела на четыре полосы, на погасший шов и отвела глаза.

— Побитая, — сказала она.

— Побитая.

— Ясно. — Она сунула руки в карманы. — Слушай. Ты влез в чужой строй, и мне за тебя завтра выслушивать. Этого я тебе не прощу. А до мальчишки я не успевала, и знаю это точнее тебя.

— Никитин говорит, вторая группа успевала.

— Никитин за стеной стоял. — Она дёрнула плечом. — Полотно у них сырое, второй раз не идёт. Шестая шла верхом. Он это знает. Он старший, ему положено говорить, что успевали.

Сказала она это быстро и зло, и я поймал себя на том, что верю ей больше, чем Мастеру с синей рукой.

— Как тебя зовут?

— Григорий.

— Катя. — Она не подала руки. — Двенадцатый мой послезавтра. Он глубоко, с четвёртой тебя туда не пустят. Сиди в городе и не геройствуй. Выкинут за неделю, и толку с тебя не будет.

Она пошла вниз по ступеням, в дождь, и уже оттуда обернулась.

— И перчатку почини, — сказала она. — С тёмной рукой ходят Высшие, а тебе восемнадцать.

Барак стоял на Знаменской, четвёртый дом от угла, две комнаты и общий коридор.

Наташа сидела на подоконнике с бумагами и в темноте, потому что лампу с утра никто не зажигал.

— Я слышала сирену, — сказала она.

— Небольшой прорыв. Шесть штук, четвёртый пост.

— Я знаю, сколько штук. Я слышала сирену и просидела здесь час, потому что мне туда нельзя, — сказала она. — В этом городе меня нет, Гриша. Я это выбрала сама и до сих пор считаю, что правильно. Но час был длинный.

Я сел рядом на подоконник.

За окном темнело, и дождь на стекле шёл косыми нитками, и в доме напротив зажгли лампу — одну, на кухне, и в её свете двигалась женщина.

— Мне дали четвёртую степень и перчатку, — сказал я. — И перчатка сгорела на моей руке.

Наташа отложила бумаги.

Я рассказал ей всё: и белую вспышку, и то, что сказал Эдуард Павлович, и то, что я ему ответил.

— Это плохо, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Насколько плохо, ты пока не считал. — Она смотрела в окно. — Артефакт ошибся один раз при свидетеле, у которого девятнадцать лет службы и хорошая память. Он будет думать об этом каждый вечер, и однажды он это запишет, потому что он не Орлов и не станет держать в голове то, что положено держать в деле.

— Что делать?

— Ничего. — Она пожала плечами. — Ходи на выходы и не спорь. Пока ты нужен, странности терпят.

Она снова взяла бумаги, и я понял, что разговор кончен, а потом она добавила, не поднимая головы:

— Двенадцатый сектор.

— Ты слышала и это.

— Я весь день слушала этот город, у меня другого дела нет. — Она перевернула лист. — Свободных бойцов двое одиннадцатую неделю. Гриша, некомплект в сорок процентов не даёт двоих свободных. Он даёт двадцать. Кто-то держит остальных занятыми.

Строй на полигоне стоял в две шеренги по девять, и первые полчаса Воронов не дал ему ни одного удара.

Он дал им ходить.

— Шаг вправо. Ещё полшага. Стоять, — говорил он, идя вдоль шеренги. — Кто сейчас сместился, тот убил соседа слева. Соседу поднимать полотно, а вы встали ему в поле, и он поднимет его вам под ноги: думать про вас ему некогда.

Полигон был бывшим конным плацем: бетонный забор, шлак под ногами, коновязь у дальней стены, к которой вязали теперь не лошадей. Дождь к утру сделался реже и шёл как пыль.

— Жаров, — сказал Воронов. — Вы почему в третьей паре?

— Меня поставил Никитин.

— Никитин поставил вас туда, где меньше всего вреда. — Он забрал у ближнего парня деревянную палку, взвесил её и бросил мне. — Идите сюда.

К коновязи была подтащена вчерашняя туша — одна из шести с четвёртого поста. Я узнал её по трещинам на боку: темнота между ними стояла неподвижно. Вблизи тварь оказалась меньше, чем на улице.

— Бейте, — сказал Воронов.

Я ударил палкой в бок, в стык за передней лапой.

Палка отскочила. Отдача пошла в запястье и дальше в плечо, и на шкуре не осталось даже следа.

— Ещё раз. Куда угодно.

Я бил четыре раза и на четвёртый попал в трещину: палка вошла на два сантиметра и застряла.

— Вот, — сказал Воронов строю. — Смотрите не на него, смотрите на дерево. Шкура держит всё, что вы можете в неё вложить, и не держит там, где треснула, а трещины открываются, когда тварь двигается. Отсюда вся ваша работа: не бить, а перевернуть. Земля валит, вода идёт в трещины, огонь не идёт никуда, и если у вас огонь, вы стоите третьим номером.