— Сколько вас выходит?

— Четверо, считая меня.

Она положила куртку на колени и стала смотреть в открытую дверцу печки.

— У меня в подкладке лежит набор, — сказала она. — Паспорт, справка о даре, шесть печатей, и всё настоящее: в Канцелярии такие делают на случай долгой работы, мне сделали три. Имя чужое, лицо к нему тоже чужое, и держать его я могу сутками.

— Ты говорила, что тебя в этом городе нет.

— Говорила. — Она собрала иголки в жестянку и закрыла крышку. — Пока меня нет, меня и не ищут. Впишусь в заявку — встану фамилией в подшивке, а читают её человек десять по должности и ещё двое сверх того. Обратно я уже не спрячусь.

— Тогда не вписывайся.

— Надо. — Она сунула жестянку в карман. — Утром напишу тебе имя на бумаге, отдашь старшей вместе со всем остальным. Про лицо не объясняй никому.

Грузовик вышел в шесть, в темноте, и на воротах нас держали, пока сверяли фамилии.

Ремонтников было четверо. Старшим шёл Сафронов — лет пятидесяти, в брезенте, с руками, которые не отмывались, — и трое при нём, двое совсем без дара. Волков сел последним и всю дорогу молчал, держа сумку на коленях.

За воротами дождь кончился разом: капли перестали бить по брезенту, и стало слышно мотор. Я откинул полог.

Дорога шла между домов, которые стояли целыми и пустыми: штукатурка выгорела до серого камня, стёкол нигде не осталось, в окнах обрывки занавесок. Трава по обочинам стояла сухая и жёлтая, и её было много: она росла тут всю зиму, потому что зимы тут не было.

Тепло начиналось от земли. Через десять минут я расстегнул воротник, через пятнадцать снял тулуп и всё равно сидел в поту.

— Первый раз? — спросил Сафронов, не отрываясь от своей бумаги. — Пить будете по моей команде. Захочется вам через час, а к вечеру заболит голова, и это у всех.

Насосная стояла на протоке, в двух километрах за домами: приземистое бетонное здание, три трубы в воду, четвёртая — под землю. Вокруг площадка, поваленный в двух местах сетчатый забор и коллекторный люк у угла.

Сафронов открыл машинный зал, и через минуту оттуда пошёл ровный низкий гул. Работали они три часа вместо часа с четвертью: колесо прикипело к валу. Его грели, били медью, поливали, грели снова, и Сафронов ругался тихо и однообразно.

Отделение Чистовой пришло с востока в начале десятого. Катя шла первой, за ней Гладков и Тюрин из смены Никитина, а четвёртым тащился парень, который всё время оглядывался.

Катя увидела меня и остановилась метрах в десяти.

— У тебя четвёртая, — сказала она. — А это три километра за кромкой.

— В сопровождении хозяйственной партии, — сказал я. — Строка восемнадцатая, разнарядка подписана вчера. Хочешь — прочитаю наизусть.

Она подошла ближе, и злости в ней оказалось меньше, чем я ждал, а растерянности больше.

— Я тебе сказала не соваться.

— Ты сказала не геройствовать. Я и не собираюсь: моё дело довести и увести. — Я кивнул на машинный зал. — Мы тут ещё часа полтора. Колесо прикипело.

Катя посмотрела мимо меня, на насосную, потом на люк у угла площадки, и лицо у неё изменилось.

— Полтора часа, — повторила она. — Плохо.

— Почему плохо?

Она не ответила и пошла к люку.

Она обошла его по кругу, присела и положила на бетон рядом с крышкой левую ладонь — не правую — и держала долго.

— Тёплый, — сказала она.

— Здесь всё тёплое.

— Крышка тёплая снизу. — Катя поднялась и вытерла ладонь о штаны. — Слушай, второй раз объяснять не буду. Я в этом секторе третий раз. Во второй я зашла оттуда, откуда они якобы идут, и там след был один, а вышло их шесть. Тут коллектор от старой ТЭЦ. Он уходит в аномалию, внизу тепло и темно, и они там сидят. Лезут наверх на шум.

Я посмотрел на насосную, где третий час шёл гул и стук меди по стали.

— Ты это писала?

— Три рапорта. Первый вернули не по форме, два ушли, — сказала Катя. — Ответ приходил один: сведения не подтверждаются, коллектор осмотрен и заглушён в позапрошлом году. Заглушку я видела в июле. Она лежала рядом с люком, отдельно.

Гул в машинном зале пошёл выше, сорвался и пошёл снова.

Катя оглянулась на своих.

— Гладков, Тюрин — к люку. Полотно поднимать сразу, команды не ждать. Ты, — это парню, который оглядывался, — стоишь у машины и не двигаешься с места вообще.

— А мне что делать? — спросил я.

— Ничего. — Она сказала это в сторону, мимо меня. — У тебя четвёртая. Вмешаешься — попадёт в рапорт, и тебя выкинут из города, а меня следом. Старшая в секторе сегодня я.

— А если не вмешаюсь?

— Тогда, может, никто и не полезет, — сказала она и пошла к люку.

Она успела сделать четыре шага.

Крышка не откинулась вверх, как ждали все четверо. Её отвело в сторону снизу, вместе с куском бетона вокруг горловины, и это было первое, что пошло не так.

Из горловины вышло сразу три. Они были меньше вчерашних, вытянутее, двигались быстро, и по площадке от них пошёл жар, от которого сухая трава у сетки занялась сама.

Гладков поднял полотно на метр правее, чем надо, — по крышке, а не по горловине. Первая тварь прошла краем.

Тюрин достал её водой в бок, оттуда пошло с шипением, и она устояла и завертелась на месте.

Вторая пошла вдоль стены насосной.

Третья — на машинный зал, где стучала медь.

— Полотно! — крикнула Катя.

Дальше в четыре секунды случилось то, чего не ждал никто.

Из машинного зала показался Сафронов — внутри стоял гул, крика он не слышал. Вторая тварь была от него в шести метрах и повернулась на движение. Катя была в двадцати, и между ними лежала горловина, из которой вылезала четвёртая.

Я вмешался.

Первый кусок бетона — от разбитой горловины, размером с голову — я утяжелил и пустил ей под опорную лапу, и она клюнула мордой в площадку. Второй лёг ей в основание черепа сверху.

Сафронов сел там, где стоял.

Он был жив, но левое предплечье и левую половину лица у него обварило жаром, который идёт от шкуры на расстоянии, и рубаха прикипела.

— Волков! — крикнул я. — Забирай его в зал!

Он не спросил ничего: добежал, взял Сафронова под мышки и поволок спиной вперёд — силы в нём было немного, — и всё-таки дотащил.

Катю четвёртая встретила в горловине. Она била кувалдой сверху, когда тварь выносила плечи, и вбивала её обратно, и на третьем ударе бетон вокруг лопнул и осел.

Третью взял Гладков у самых дверей машинного зала — со второго раза, полотном, и вбил её в стену. Ту, что вертелась после воды, добил Тюрин.

А потом из осевшей горловины поднялось то, ради чего они все и лезли наверх.

Она была вдвое крупнее вчерашней и шла верхом. Передние лапы были длиннее задних, она поднималась на них, разворачивая грудь, и трещины на груди стояли открытыми постоянно, и от неё несло так, что воздух над площадкой пошёл волнами.

Гладков ударил первым и поднял полотно правильно. Полотно она прошла.

Тюрин дал воду. Вода не дошла — испарилась в метре.

Катя пошла на неё сбоку, и тварь достала её плечом, и Катя улетела на сетку забора и не встала сразу.

Каналы у меня были полны, и из всего, что во мне лежало, годилось одно. Орудие я не позвал по той же причине, по какой не звал вчера.

Я взял её за трещину.

Аспект Крови я пустил в левую ладонь перед касанием — в кожу, слоем, — и кровь вышла из-под ногтей и легла поверх коркой, и приняла на себя то, что должно было принять мясо. Я вошёл пальцами в трещину на груди, рванул на себя, раскрывая её шире, и правой вложил внутрь кусок бетона — движением.

Тварь дёрнулась и попыталась сложиться на меня всей массой.

Я убрал плечо и утяжелил её сам — втрое, на полсекунды, на то время, пока она переносила вес, и она рухнула, не дойдя.

Потом я её добивал, и это оказалось долгой работой.

Когда всё кончилось, я стоял над ней на коленях и не мог разжать левую руку.

И в эту секунду дар потянулся.

Он потянулся сам, без меня, как тянулся к белым сгусткам над мёртвыми.