Я пошёл в кювет.

Это было единственное разумное решение и первое, которое у меня отобрали: правая нога не приняла спуск, я сел на откосе, и меня выдернуло обратно на полотно воздухом. Второй раз я туда не пошёл.

Дальше пришлось работать там, где меня поставили. Ближнего я достал кинетикой в корпус — коротко, в упор, — и он сел на асфальт и стал заваливаться. Тот, кто шёл за ним, споткнулся о него и потерял полшага, и этих полшага мне хватило, чтобы поймать второго за предплечье и вложить всё, что было в руке, в кость под пальцами. Кость не выдержала. Третий бил огнём с дистанции — в асфальт передо мной, отсекая направление, и я понял, что меня загоняют к горящей машине.

К ней я и пошёл.

Пламя из-под капота било вверх метра на два, и в этом свете они видели меня, а я их — нет, и на десяток секунд расклад стал обратным тому, к чему я привык за осень. Я взял с полотна кусок асфальта сантиметров в двенадцать, вложил в него вес и бросил вслепую, в ту сторону, откуда шёл огонь.

Попал. Кто-то закричал, и крик оборвался под собственный вес.

Земляной поставил передо мной стену — метра в полтора, из вздыбленного полотна, — и я вместо того, чтобы её обходить, ударил в неё кинетикой снизу. Стена легла на него плашмя.

Тут меня достали по-настоящему.

Огонь пришёл в правое плечо и сжёг куртку вместе с тем, что было под ней. Я откатился по гравию, сбил пламя землёй и поднялся, и понял, что подниматься больше незачем: их оставалось десять, они стояли полукругом и не торопились. В каналах у меня было меньше четверти.

Меч я не позвал.

Про то, что Орудие Вечных признало первокурсника Жарова, знают несколько человек в империи. Достать его здесь означало сказать об этом всем сразу, а желающих прибрать такую вещь к рукам куда больше двенадцати, и приходить они будут не с наёмниками.

Я поставил ногу. Плотно, всей ступнёй, весом в пятку, и замер на ту короткую долю, за которую собирается то, что потом выпускается из ладони. Собирать надо не в кисти. Собирать надо в предплечье, и я собрал.

Сотня Ударов вышла из меня первый раз в жизни.

Троих передо мной перестало быть целыми. По ним прошло сверху вниз и наискось множество очень тонких линий, и открылись они все разом, и один из них ещё стоял, когда стало ясно, что помочь ему нельзя.

Четвёртому досталось краем. Он остался на ногах, но правая рука у него больше не работала. Это стоило мне всего, что было в каналах, и половину секунды я не видел ничего.

За эту половину секунды меня достали дважды.

Земля ударила в бедро и вбила меня в асфальт коленями, воздух прошёл поперёк спины, и я упал лицом вниз и не смог подставить руки. Асфальт был холодный и мокрый, и я лежал на нём щекой и слушал, как они подходят.

Их оставалось семеро.

Кто-то наступил мне на правое бедро — не сильно, проверяя, — и я не смог сдержать звук, и наверху засмеялись.

— Живым не надо, — сказал другой голос. — Заказано без разговоров.

— Часы сними, — сказал первый. — Часы хорошие.

Мне расстегнули ремешок на левой и стащили часы с руки, и я лежал и позволял это делать, потому что ничего другого мне не оставалось. Потом я перевернулся на спину, потому что умирать лицом в асфальт мне не хотелось, и это было единственное, на что меня хватило.

Воздух над дорогой стал тяжёлым.

Ни вспышки, ни толчка. Просто над полотном появился вес и пошёл вниз, в шесть точек сразу, и шестеро перестали быть людьми стоящими и стали пятнами на асфальте. Дорожное полотно под ними просело воронками, и по краям воронок асфальт встал дыбом.

Седьмой успел обернуться.

Он даже успел поднять руки, и по тому, как он их поднял, я понял, что он знает, что делать, и что это ему не поможет. Его сложило внутрь и уронило.

Я лежал на спине и смотрел вверх.

Человек подошёл и остановился надо мной. Лет сорока, в тёмном пальто, ничем не примечательный — такого не запоминают ни лицом, ни ростом. Он посмотрел на моё плечо, потом на ногу, потом на горящую машину и трёх разрезанных на асфальте.

— Сотня Ударов, — сказал он. — Быстро ты.

Голос у него был усталый, будто он приехал сюда после долгого рабочего дня и предпочёл бы не приезжать.

— Вы были у ворот клуба, — сказал я.

— Был.

— Зачем?

— За тем же, зачем сегодня. — Он присел на корточки рядом со мной, не касаясь. — Двенадцать человек на одного восемнадцатилетнего мальчишку — это дорогая работа, и заказал её не умный человек. Умный подождал бы декабря.

Я попробовал сесть. Со второго раза вышло.

— Кто вы?

— Никто, — сказал он спокойно. — Это не отказ отвечать, это ответ.

Он дал мне отдышаться и не стал помогать подняться, и я оценил это больше, чем оценил бы руку.

— Две вещи, и я уйду, — сказал он. — Первая. То, что ты увидел во дворце, держи при себе.

Я не ответил.

Ответить было нечего. Про камень в подземелье знали двое: я и человек, который правит империей, и он запретил мне говорить об этом отцу, Академии и Наташе.

— Вижу, что понял, — сказал человек. — Император запретил тебе рассказывать, и он прав, и мы тоже считаем, что он прав. Разница между нами и им в том, что он думает, будто у него есть триста лет.

— А у него нет?

Он не стал отвечать и на это.

— Вторая вещь. — Он поднялся и отряхнул колени. — Брат у тебя хороший. Ты дал ему то, чего ему не дали за два года четверо взрослых, и сделал это правильно, и результат уже пошёл. Мы за этим смотрим.

Сказано было ровно, без нажима, тем голосом, каким сообщают погоду.

— Это угроза?

— Это замечание, — сказал он. — Угрозы у нас другие, ты их сегодня видел.

Он посмотрел на дорогу — на горящую машину, на воронки, на людей — и в лице у него не переменилось ничего.

— Канцелярия будет здесь через двенадцать минут. Меня они не найдут. Сядь у обочины и не пытайся ничего убирать.

Он пошёл к полю и через десяток шагов перестал быть виден.

Я не понял, как. Я смотрел прямо на него.

До микроавтобуса я дошёл, опираясь на автомат и волоча правую.

Внутри пахло табаком и мокрой одеждой. На переднем сиденье лежала сложенная карта с отмеченным съездом, полтора десятка стреляных гильз и телефон.

Аппарат был дешёвый, из тех, что покупают на одну работу и выбрасывают. Я открыл вызовы. Один номер, шесть звонков за трое суток, последний — сегодня в девятнадцать сорок, то есть через полчаса после того, как я выехал от отца.

Я нажал вызов.

Гудки шли долго. Потом трубку сняли, и в ней стало слышно комнату: тихий разговор в глубине, стук посуды, чей-то смех.

— Ну? — сказал мужской голос. — Всё?

Голос был немолодой и недовольный, с той досадой, с какой отвечают, когда оторвали от стола.

Я молчал.

В трубке молчали тоже, и молчание это длилось, и в нём кто-то поставил на стол стакан.

— Кто это? — сказал голос, и в нём наконец появилось что-то живое. — Вы понимаете, с кем говорите? Это граф Кровин.

Я нажал отбой.

Сидеть у обочины пришлось недолго. Первыми пришли пожарные из Химок — кто-то с трассы всё-таки позвонил. Они потушили то, что осталось от нашей машины, и вытащили Прохора, и один из них подошёл ко мне и спросил, чей я. Я сказал, что Жаровых. Он посмотрел на моё плечо и отошёл к своим.

Прохор возил отца двадцать лет и в это время ехал не по делу рода, а вёз в Академию мои бумаги.

Я сидел на холодном гравии, держал в кармане чужой телефон и считал. Считать было просто.

Заказчик известен, номер есть, звонок зафиксирован в памяти аппарата. С этим идут к Орлову, Орлов заводит дело, дело уходит наверх, и дальше начинается то, что я уже видел один раз: графский род с деньгами и связями, двенадцать наёмников, из которых ни один не заговорит, потому что все мертвы, и телефон без владельца, купленный неизвестно кем. Полгода, год. Может быть, приговор. Может быть, штраф и извинения при дворе.

К Орлову я не пойду.

Мысль эта пришла ко мне спокойно, без всякого торжества, и я даже не стал её проверять.