Я замерла при виде неё, и ледяная волна вины прорвалась сквозь оцепенение. Её лицо немного порозовело, она уже не выглядела такой измождённой. Светлые волосы были распущены, скрывая ужасные дыры на месте ушей. Руки покрывали шрамы — те самые, к появлению которых я приложила руку.

Мист улыбнулась — нервно, — подошла ко мне и протянула кусок мыла:

— Я подумала, у тебя, наверное, заканчивается.

Я взяла его дрожащими пальцами.

— И я просто хотела, чтобы ты знала: я не виню тебя, — торопливо прошептала она. — Это не твоя вина, Боунс.

Я опустила взгляд на мыло в руках. Я не заслуживала её прощения. Хоук, по крайней мере, был со мной согласен. Я несколько раз видела его в Убежище: он ничего не говорил, но кипящая ярость в его взгляде, когда он смотрел на меня, говорила сама за себя. Хоук не простил меня за то, что я помогала Мадам пытать людей, — и это странным образом утешало. Я никогда не прощу себя за участие в тех пытках, и мне было легче знать, что хотя бы кто-то чувствует то же самое.

— Мне жаль из-за Трея, — добавила Мист дрожащим шёпотом. — Он был хорошим человеком.

У меня перехватило дыхание, а она сжала моё плечо, в глазах блеснули слёзы, прежде чем она повернулась и вышла. Я мельком увидела Эппл и Скай — они смотрели с серьёзными лицами. Я с трудом подавила порыв рявкнуть на них, чтобы ушли. Им не стоило быть здесь со мной. Им стоило идти помогать кому-то получше, кому-то вроде Леды, — там они могли научиться быть хорошими у людей, которые таковы от природы. Чему они могли научиться у меня? Тому, как горе может иссушить человека, пока он не рассыплется в прах?

Клэрити я совсем не видела.

Я пыталась убедить себя, что пойти к ней было бы неуважительно. Если она не хочет меня видеть, я хотя бы могу это уважать. Наверное, она меня ненавидела — и я не могла её винить. Видеть меня, скорее всего, причиняло бы ей ещё больше боли, а боги, разве я и так уже не натворила достаточно?

30

Я думала, горе со временем утихнет — как говорила Леда, — но однажды я проснулась с разбитым сердцем и жгучей яростью внутри. Я надеялась, что это пройдёт, но не прошло. Гнев трещал под кожей, как молния, сжигая меня изнутри, но что ещё хуже — я злилась на Трея.

Внезапно все эти прекрасные истории, которые люди рассказывали мне о нём, начали разъедать мою и без того хрупкую рассудок. Я старалась как можно реже с кем-либо разговаривать, потому что не хотела слышать, как Трей всю ночь помогал кому-то чинить протекающую крышу или брал дополнительную работу, чтобы помочь больным. У каждого была своя история о Трее, и каждая лишь распаляла мою злость. Вина пожирала меня заживо. Что это за человек такой — злиться на того, кто погиб из-за меня? Если бы кто-то узнал о моих чувствах, он, наверное, пришёл бы в ужас.

Как-то незаметно прошло пару месяцев. Днём снег начинал таять, но по ночам снова замерзал. Всё покрывала грязь — такая, что засасывала сапоги и слишком сильно напоминала мне о том, как я прыгнула в яму, чтобы сразиться с Бримстоуном. Хотелось снова с кем-нибудь подраться. Может, это высвободило бы часть гнева, который трещал в глубине моего сознания, словно радиопомехи.

Однажды ночью я возвращалась в лечебницу одна, вся в крови — помогала женщине родить двойню. Младенцы казались крепкими и здоровыми: оба издали пронзительный крик, когда я похлопала их по спинкам. Но по дороге обратно буря в груди нарастала всё сильнее. Я не могла отделаться от ужасной, эгоистичной мысли: появление новой жизни на свет лишь напоминало мне о той, которую у меня отняли. Я выругалась себе под нос. Что за человек ненавидит невинных младенцев просто за то, что они живы?

«Ты хороший человек, Боунс».

Если бы Трей увидел меня сейчас, сомневаюсь, что он сказал бы это с прежней уверенностью.

Я резко остановилась, уставившись на тропинку, ведущую к кладбищу. Я проходила мимо неё каждую ночь, делая вид, что не замечаю, но в этот раз почему-то не смогла пройти мимо. Ноги сами понесли меня по тропинке, а пустота в груди болела всё сильнее с каждым шагом. Мне потребовалось время, чтобы найти могилу Трея: я щурилась в лунном свете, вглядываясь в имена, вырезанные на простых деревянных табличках. Когда я наконец нашла её, чтение его имени причинило боль сильнее, чем я ожидала. Я опустилась на колени рядом с могилой, холодная сырая грязь пропитывала штаны.

Несмотря на то, что я видела пулю, пробившую его голову, несмотря на то, что каждую секунду болезненно ощущала его отсутствие, какая-то глупая часть моего разума до сих пор в это не верила. Теперь, увидев его сведённым к простой, незамысловатой табличке с надписью «Трей Мейсон», последняя крошечная частица иллюзорной надежды увяла. Трей никогда не вернётся.

Я ненавидела его за то, что он ушёл. Ненавидела, что он, наверное, считал свою смерть благородной жертвой или какой-то подобной ерундой. Ненавидела за то, что он очаровал меня своей добротой и разрушил все мои барьеры. Ненавидела за то, что заставил меня влюбиться в него, а потом, чёрт возьми, оставил меня одну. Что, чёрт возьми, мне теперь делать? Я наклонилась вперёд и вцепилась руками в землю. Земля — это всё, что от него осталось. Я сжимала горсти грязи, борясь с порывом швырнуть её в табличку с его именем.

Я простояла так долго, дрожа и сгорая от гнева, сжимая ледяную грязь. Я вздрогнула, когда кто-то присел рядом со мной, и подняла глаза — это был Мак. На нём всё ещё был тактический костюм: видимо, он только что вернулся с очередной миссии.

— Пойдём, Боунс, — тихо сказал он. — Пойдём домой.

Я позволила ему поднять меня на ноги. Он обнял меня, прижав к себе. Он был выше Трея, отстранённо отметила я. Грязь покрывала мои руки и колени, кровь — одежду. Он заметил кровь и нахмурился.

— Это не твоя кровь, да? — спросил он с ноткой напряжения в голосе.

— Нет, — ответила я. — Миссис Хэтч родила детей.

— Детей? — удивлённо повторил он.

— Двойню.

— Все в порядке?

— Да, — пробормотала я.

До самой лечебницы мы не разговаривали. Внутри было пусто, но тепло — в печи ревел огонь. Как бы мне хотелось, чтобы он растопил холод, поселившийся в самых костях. Я подошла к раковине, смывая грязь с рук.

— Боунс, чем я могу помочь? — спросил Мак, стоя у смотрового стола.

В тусклом свете его шрам выглядел мрачной полосой на щеке. Серые глаза блестели, но в них было что-то более мягкое, чем обычный огонь. Он провёл рукой по чёрным волосам, засунул обе руки в карманы и переступил с ноги на ногу.

— Пожалуйста, — добавил он ещё тише, — я хочу помочь.

— Помочь с чем? — хрипло спросила я.

— С тобой. — Он пригвоздил меня взглядом своих пронзительных глаз.

Я отвернулась, выключила воду и потянулась за полотенцем. Слёзы жгли глаза, гнев жег грудь.

— Мне не нужно…

— Не надо. — Он подошёл ко мне и схватил за плечи. — Не говори, что с тобой всё в порядке и что тебе не нужна помощь. Я знаю, что это не так.

Я попыталась наполовину вяло вырваться, но он не отпустил.

— Что, чёрт возьми, ты хочешь, чтобы я сказала?

— Не знаю, но я хочу быть рядом с тобой. Если бы Трей видел тебя сейчас, он бы надрал мне задницу.

— Ну, он мёртв, так что тебе не о чем беспокоиться, — сказала я резче.

— Боунс, — прорычал он с оттенком гнева в голосе, — да ладно, я делаю это не только ради Трея, понятно?

— Мак, я просто хочу сейчас побыть одна. — На этот раз, когда я вырвалась, он отпустил меня, опустив руки. Мой самоконтроль висел на волоске.

— Это всего лишь я, — смягчил он голос, но глаза всё ещё сверкали искрами. — Ты можешь дать этому выход. Я выдержу.

Я услышала эхо его слов, сказанных в той ужасной камере под сторожевой башней, когда я разваливалась на части. От этого защемило в горле, но я не могла снова развалиться. Если бы я это сделала, не уверена, что смогла бы собрать себя обратно.

— Дать чему выход? — огрызнулась я.

— Всему тому дерьму, что пожирает тебя заживо, — огрызнулся он в ответ.