— Хочешь выпить? — спросил Мак.

Я подняла глаза, удивлённая: на его лице застыло мрачное выражение, но в руке он держал бутылку спиртного.

— Да, конечно.

Я убрала чистящие принадлежности, пока он наливал нам по стакану. Когда я вернулась, он протянул мне один, а свой выпил залпом. Я наблюдала за ним, попивая медленнее. Напиток обжёг горло и оказался отвратительным на вкус, но мне было всё равно. Мак налил себе второй стакан, опёрся на стол и опустил голову — так, что я не видела его лица.

— Чёрт, — пробормотал он.

— Что?

— Тебя это не злит? — мрачно спросил он, не поднимая глаз. — Что тебя использовали… ради чьих-то целей?

Я замерла, чувствуя, как в груди просыпается крошечная искра ярости.

— Меня всегда используют ради чьих-то целей.

Он поднял взгляд — в глазах бушевали ярость, боль и вина. Выпил второй стакан и с громким стуком поставил его на стол.

— Чёрт, — снова произнёс он.

Я опрокинула свой стакан и допила остаток — так же, как он. Чувствовала, что мне это понадобится.

— Я тоже так поступил, — сказал Мак. — Использовал тебя ради своих целей, когда привёл сюда. — Он провёл рукой по глазам. — Мне очень жаль, Боунс.

Я попыталась что-то почувствовать, но даже гнев был задушен гнетущим оцепенением.

— Ты уже извинялся, — сказала я, наливая себе второй стакан.

— Когда? — Он опустил руку и уставился на меня с такой напряжённостью, что я ещё не была достаточно пьяна, чтобы это вынести.

Я выпила второй стакан залпом.

— Когда ты болел.

Он насторожился.

— Я извинялся перед тобой? — Когда я кивнула, он нахмурился. — Не помню такого.

— У тебя была сильная лихорадка, — пожала я плечами.

— Ты что-нибудь ещё говорила? — спросил он.

Я мысленно вернулась в тот момент — спасибо алкоголю, что стало легче вспоминать.

— Ты извинялся и сказал, что не можешь позволить Трею у-умереть, — мой голос дрогнул. — Я ответила, что понимаю: у тебя не было выбора. Ты спросил, ненавижу ли я тебя, и я сказала, что нет.

Мак смотрел на меня ещё мгновение — мышца на его челюсти дрожала, — потом налил третий стакан и осушил его.

— Это всё?

Я помедлила, и его взгляд стал острее.

— Что ещё?

— Ты просто хотел убедиться, что я знаю: я часть твоей команды, — сказала я, решив не рассказывать, как он обещал больше никого ко мне не подпускать. Не знала, почувствует ли он вину, но не хотела рисковать. Такое обещание никто не в силах сдержать.

Он выглядел обеспокоенным, и я его не винила. Вспомнила, как Трей говорил, что во время лихорадочного бреда я говорила вещи, которых потом не помнила. Может, стоило оставить весь тот разговор при себе.

— Почему ты не был в рядах повстанцев? — выпалила я.

Он на мгновение встретился со мной взглядом, явно удивлённый, потом отвернулся.

— Мадам следила за мной пристальнее, чем за большинством. К тому же я не знал, кто стоит во главе, и не хотел ставить под угрозу безопасность своей команды в надежде, что этот человек окажется лучше Мадам.

Я не могла его в этом винить.

— После… — его голос сорвался, — после смерти Трея я присоединился, потому что знал: по крайней мере, смогу избавиться от Мадам и Грифа.

Боль пронзила меня при упоминании имени Трея — на мгновение перехватило дыхание. Пройдёт ли это когда-нибудь? Или будет болеть до конца моих дней?

— Я не знал, что Гриф нашёл тебя и вернул обратно, — тихо и с болью произнёс Мак. — Мадам держала это в секрете. Если бы я знал, я бы что-то сделал. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я кивнула, надеясь, что он увидит искренность в моём лице — я действительно это понимала. Но понимание не вернёт мёртвых.

Мы помолчали несколько мгновений. Наконец он вздохнул.

— Мне лучше идти. Гриз сегодня дежурит ночью — если что-то понадобится, дай ему знать.

Я снова кивнула. Боль и горе по-прежнему сжимали лёгкие тисками. Когда он ушёл, я подошла к кровати, закуталась в одеяло Трея и попыталась не замечать, как тишина лечебницы медленно меня раздавливает.

Время шло, а я всё так же тащила себя вперёд вместе с ним. Хуже всего были ночи. Гриз или Сэм обычно дежурили по ночам, но оставались снаружи, оставляя меня одну в лечебнице — словно считали, что мне нужно уединение. Отчасти я испытывала облегчение: так я могла плакать в одеяло Трея, не боясь, что кто-то это увидит. Но, если быть честной с собой, я была чертовски одинока.

Каждый день с заходом солнца я отчаянно хотела быть рядом с Треем. По вечерам я начала обходить больных и раненых — как во время лихорадки. Лишь бы выбраться из этой проклятой лечебницы. Я ненавидела, что взгляд то и дело невольно падает на пустое место у двери, где раньше лежал его матрас. Ненавидела просыпаться и протягивать руку к тому, кого больше нет рядом.

Каждую ночь Трей умирал у меня в кошмарах. Иногда снились и другие ужасы, но чаще всего — его смерть. Я снова и снова видела, как свет угасает в его глазах, пока сон не начал казаться пыткой. И тогда я перестала спать.

По ночам я бодрствовала и работала: переклеивала этикетки на настойках, наводила идеальную чистоту, зашивала все дырки на одежде, приводила в порядок медицинские записи. В особенно тяжёлые ночи я выходила наружу и бродила одна вдоль стены Убежища, пока тело не выматывалось настолько, что больше не могло идти. Гриз и Сэм всегда спрашивали, не хочу ли я компании в этих прогулках, но я неизменно отказывалась.

Я делала вид, что не замечаю рюкзак Трея, стоящий в углу комнаты.

Днём я дремала между приёмами пациентов — это обычно спасало от полноценных кошмаров. Люди привыкли будить меня, когда им требовалась помощь. В животе завязывался узел вины: люди пытались со мной говорить, прилагали усилия, а я могла быть лишь пустой оболочкой человека. Я всё ждала, что кто-нибудь сорвётся на меня или скажет «соберись», но никто так не делал. Они были добры — и от этого становилось почти ещё хуже.

Однажды, когда Джет ковылял по лечебнице, Леда сказала мне:

— Немо одобрил план открыть школу для детей. Мы присматриваем несколько зданий, но все требуют ремонта, прежде чем мы сможем что-то сделать. Надеюсь, весной и летом мы займёмся этим, а осенью дети уже смогут начать учиться.

— Это здорово, — пробормотала я.

Спустя мгновение я поняла, что она замолчала, и оторвала взгляд от Джета. Леда внимательно смотрела на меня.

— Боунс, ты же знаешь, что можешь поговорить со мной в любое время, правда? — Искренняя доброта в её карих глазах мучительно напоминала мне о Трее. — Я рядом с тобой.

Я кивнула.

— Горе никогда не уходит, — добавила она после паузы, голос слегка дрожал. — Я потеряла партнёра ещё до того, как узнала, что беременна. Джет немного помог, но единственное, что по-настоящему притупило боль, — это время. — Она накрыла мою руку на смотровом столе своей тёмной ладонью. — Просто помни: чувствовать — это нормально.

После её ухода я долго стояла у смотрового стола. Наверное, я сломана, потому что большую часть времени я ничего не чувствовала. За исключением тех моментов, когда горе и боль внезапно вырывались наружу слезами, меня поглощала пустота. Я вспомнила, как сидела в камере Мадам и смотрела, как кровь хлещет из её шеи, — и ничего не чувствовала. Возможно, время не сможет меня починить. Возможно, я больше похожа на Мадам, чем на Леду. Сколько боли может вынести человек, прежде чем сойдёт с ума? Я не знала, сколько ещё смогу выдержать.

Когда снег растаял, команда Мака начала отправляться в вылазки за припасами для новых проектов. Не знаю, просил ли Мак кого-то приглядывать за мной, но в отсутствие его команды лечебница по-прежнему была полна людей. Эппл и Скай приходили каждый день. Девочки подружились, и я была благодарна за это — по крайней мере, у них есть друг друга. Леда с Джетом заглядывали почти ежедневно. Даже Немо однажды зашёл.

А потом однажды дверь открылась — и вошла Мист.