– А это дружинникам Бабки, – пояснил он. – Их вклад тоже неоценим.

Глядя на пряжку, Сергей подумал, что вечером будет пир. Эти своего не упустят – сразу кинутся обмывать. Но повод есть, тут он не спорил. Если есть где‑то бог ярости, то вот, наверное, они – его дети. Не в переносном смысле. В прямом. Потому что обычные люди так не дерутся. Только эти. И теперь они получат свои пряжки, чтобы глядя на них, другие воины знали: эти – особые. Эти – отмечены.

Да, они заслужили. И пир, и пряжки, и право называться лучшими. Сергей ещё раз посмотрел на волчью морду, блеснувшую серебром, и подумал, что, наверное, так и должно быть. Награда – не просто металл. Это знак. Для своих – гордость. Для чужих – предупреждение. И те, кто увидят эту пряжку на поясе, десять раз подумают, прежде чем поднять меч. А если не подумают – что ж, тем хуже для них. Дети ярости снова пойдут в бой.

Вернувшись домой, Сергей достал свою коробку из шкафа. Анна была занята с ребёнком – кормила, что‑то тихо напевала, – и он, стараясь не греметь, открыл коробку и долго разглядывал, пытаясь уловить то самое чувство. Но нет. Его не было. Оно осталось там, в прошлом.

Он не услышал, как подошла Анна. Только когда её ладонь легла ему на плечо, вздрогнул и обернулся. Она заглянула через его плечо в коробку, и глаза её округлились. Она никогда не спрашивала его о жизни там, на войне. А сам он ничего не рассказывал. Считал, что нечего. Всё как у всех, просто и буднично. Но сейчас, увидев эти блестящие кругляши, она, кажется, впервые осознала, что её муж не просто капитан‑инвалид, а человек, прошедший через такое, о чём она читала только в книгах. Сергей молча закрыл коробку, и убрав обратно в шкаф, поцеловал Анну в висок.

Та кивнула, так ничего и не спросив.

А вечером, хорошенько отлежавшись, Сергей нарядился в парадный доспех и спустился вниз. На плацу уже собирался народ. Много народа. Наверное, все, за исключением дежурных на периметре и крыше. Он тоже пошёл туда, ловя на себе уважительные взгляды. На него смотрели, шептались, суровые вои кивали, прикладывая руку к груди. Да, его уважали.

На краю плаца сколотили самую настоящую трибуну – не особо большую, но основательную: коробка высотой в полтора метра и периметром шесть на четыре, с лестницами с двух сторон. Там пока никого не было, но Сергей знал, кто займёт это место. Минут через пять вышел генерал в окружении офицеров. Все в доспехах, сияющих на закатном солнце. Генерал поднялся на трибуну, остальные встали рядом. Он поднял руку. Гул голосов стих.

– Слушай меня, гарнизон, – произнёс он негромко, но в вечерней тишине было слышно каждое слово. – Не так давно вы сделали то, чего никто от вас не ждал. Даже я не ждал. Пять тысяч сабель. И вы не просто выстояли. Вы их сломали. И я хочу, чтобы каждый, кто был тогда в строю, запомнил этот день.

Он повернулся к Петрову и коротко кивнул. Тот, тяжело ступая, подошёл, держа в руках ларец с наградами.

– Сначала – те, кто держал каре, – продолжил Максимов. – Щитоносцы, копейщики, пищальщики, барабанщики. Все, кто был внутри.

Он сделал шаг вперёд и обратился уже не ко всему строю, а прямо к разношёрстной группе бойцов, сбившихся у левого фланга.

– Вы стояли, когда земля горела. Вы не разорвали строй, когда лава пошла на таран. Ваши товарищи падали – вы поднимали их щиты. Ваши братья истекали кровью – вы тащили их в центр и продолжали бой. Вы были стеной, о которую разбился враг. И пока эта крепость стоит, ваши имена будут помнить.

Он повысил голос:

– Я, князь Пётр, командующий гарнизоном Новороссийской крепости, приказываю: каждому бойцу каре выдать знак отличия за стойкость. Полковник, вручай.

Петров подошёл к первому ряду и каждому молча вкладывал желтоватый кружок в ладонь, задерживая руку на мгновение дольше, чем нужно. Когда он закончил, барабанщики ударили короткую дробь.

Генерал заговорил снова. Он повернулся к правому флангу, где стояла дружина Бабки – два с небольшим десятка воинов, закованных в трофейную сталь.

– А теперь – те, кто ударил с фланга, – произнёс он, и голос его зазвенел по‑новому, без торжественной медлительности, а жёстко, почти по‑боевому. – Без вас, без вашей храбрости, не было бы победы. Вы не просто дрались. Вы рвали врага. Вы шли в самое пекло и выходили оттуда живыми. Я горд стоять с вами в одном строю. Полковник Петров, – он коротко кивнул, – вручить славным воинам знаки отличия.

И снова Петров, тяжело ступая, спустился с трибуны. Он открыл ларец, и в свете закатного солнца блеснули бронзовые пряжки с серебряными волчьими мордами и гравировкой «За ярость». Первым стоял сам Бабка. Полковник подошёл к нему, вложил пряжку в ладонь – широкую, как лопата, – и задержал руку на мгновение дольше. Бабка ничего не сказал. Только посмотрел на пряжку, потом на генерала, потом коротко, скупо кивнул.

Остальные дружинники стояли за ним, и каждый, когда подходил Петров, брал пряжку в руки как святыню. Бережно. С трепетом. Кто‑то, принимая, склонял голову, кто‑то благодарил, кто‑то сразу принимался разглядывать волчью морду.

Когда последняя пряжка нашла своего владельца, барабанщики снова ударили короткую дробь. А когда она стихла, генерал повернулся к Сергею и, обведя взглядом притихший строй, заговорил.

– Воевода, – произнёс он, и это обращение, принятое в здешнем мире, от него прозвучало странно. – Ты вышел один против целого войска. Ты сразил их лучшего воина и не дрогнул. Ты повёл людей в бой и вернул их живыми. Ты был первым, кого увидел враг, и последним, кого он запомнил. Без тебя эта победа не состоялась бы. И я хочу, чтобы ты знал: то, что ты сделал, – это не просто храбрость. Это честь.

Он сделал паузу и кивнул Петрову. Тот, уже знавший, что делать, шагнул вперёд и раскрыл ларец. Внутри, на тёмном бархате, лежал орден – тяжёлый, золотой, с изображением девятиэтажки, вознёсшейся над обрывом, и двух скрещённых мечей под ней. По окружности шла надпись – всего два слова, но такие, что у Сергея на мгновение перехватило дыхание: «БЕЛАЯ БАШНЯ».

Он не знал о его существовании. Никто не знал. Генерал, видимо, готовил это втайне, и теперь, в свете закатных лучей, орден горел, как маленькое солнце.

– Прими, – сказал Максимов и сам, без помощи Петрова, взял орден и вложил в ладонь Сергею. – Носи. Ты заслужил.

Сергей сжал золотой кружок в кулаке и почувствовал его тяжесть – настоящую, физическую, и одновременно какую‑то иную, которую не измерить никакими весами. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, ощутил то самое, давно забытое. Юношескую гордость. Тёплую, острую, как в тот день, когда двадцатидвухлетний лейтенант получил свою первую «Отвагу». Она поднялась откуда‑то изнутри, затопила грудь, и он, сам того не заметив, выпрямился ещё сильнее. Строй взревел. Барабаны ударили снова – теперь уже не короткой дробью, а долгим, торжественным грохотом, от которого звенело в ушах. А он стоял и смотрел на орден, на белую башню, на скрещённые мечи, и думал, что, наверное, именно ради этого стоит жить. Ради таких мгновений. Ради такой гордости.

Потом был пир. Несмотря на экономию, столы ломились. Жареная рыба, горы хлеба, квашеная капуста, варёные яйца, холодная козлятина и даже несколько бочонков молодого вина, припасённых специально для такого случая. Народ веселился почти до утра – пели, плясали, стучали кружками, обнимались.

Сергей правда не досидел. Он бы и раньше ушёл, но, будучи знаменитостью, ускользнуть оказалось не просто. Кто к нему только не подходил – дружинники, рыбаки, отроки, даже несколько бывших рабов, получивших свободу и теперь носивших оружие наравне со всеми. Каждый хотел личного знакомства с героем.

Когда он наконец поднялся в квартиру, за окнами уже серело. Анна не спала, сидела на кухне, ждала. Сергей видел, что она хочет поговорить, но сил не было совсем. Он стянул доспех, буркнул что‑то вроде «давай завтра» и рухнул на диван, даже не раздевшись до конца.