Проснулся сам, без тревожного горна, что было уже в диковинку. Солнце стояло высоко, значит, проспал часов семь, не меньше.

В дверь постучали. Сергей открыл – на пороге, заслоняя дверной проём, стоял Вадим. Был он уже при полном параде: кольчуга, шлем, меч на поясе, карабин за спиной.

– Все уже собрались, – сказал он без предисловий. – Ждут только тебя.

Сергей переспросил:

– Зачем ждут?

– На востоке какое‑то движение. Вроде как корабли к берегу подходили рано утром. Деталей не разглядели, а теперь они за лесом укрылись.

Сергей кивнул, закрыл дверь. Быстро оделся – не в парадный доспех, а в проверенную боевую кольчугу, – хлебнул воды из кружки, что стояла на столе, и, поцеловав Анну, спустился вниз.

У восточного входа действительно ждали. Человек тридцать конных – витязи, десяток Бабкиных дружинников, остальные из нового пополнения: часть присланных Мстиславом воинов привезли с собой коней. Животные были разные – степные, княжеские, даже пара высоких греческих лошадей, купленных когда‑то у купцов. Отряд выглядел пёстро, но все были при оружии и держались уверенно.

Сергей глянул на Лену. Она уже стояла под седлом, и конюх, придерживая стремя, ждал. Лошадь покосилась на хозяина, фыркнула и отвернулась – мол, опять ты, опять куда‑то тащиться. Сергей усмехнулся, взялся за луку, залез в седло и тронул поводья.

Выехав за ворота, сначала шли шагом, давая коням размяться. Потом плавно перешли на рысь, а минут через пятнадцать снова сбавили ход.

Спешить при таком способе передвижения нельзя. Лошадь не двужильная, долго не протянет. Поэтому двигались так: то рысью, то шагом, то снова рысью. До места, где были замечены корабли, почти семь километров. Добрались чуть больше чем за час.

Когда объезжали лесок, Сергей был готов увидеть что угодно. Вражеский десант. Засаду. Толпу печенегов. Но только не то, что открылось за деревьями.

Три драккара стояли на берегу, вытащенные носом на песок. Старые, чёрные от воды и ветра, с облупившейся смолой и латаными бортами. Вокруг них, на полосе песка и дальше, на траве, раскинулся лагерь. Горели костры, над ними висели закопчённые котлы. Между кострами стояли шатры – часть уже поставили, часть только натягивали на каркасы. И люди. Много людей – человек двести, не меньше.

Сергей поднёс бинокль к глазам и долго всматривался. Мужики – бородатые, в простых кольчугах или вообще без доспехов – таскали брёвна, разводили огонь, чинили снасти. Женщины хлопотали у котлов, перекликались, носили воду. Дети – от совсем мелких, которых матери прижимали к груди, до подростков – крутились под ногами, таскали хворост. Старики сидели у костров, грели руки, хотя утро было тёплым. Старухи в тёмных платках перебирали какие‑то узлы. Всё их добро – тюки с тряпьём, глиняные горшки, мотки верёвок, куры в плетёных клетках – лежало тут же, на песке.

– Варяги, – негромко сказал подъехавший Темир. Он прищурился, разглядывая лагерь, и добавил: – Похоже, бегут от кого‑то. Вон, всё добро с собой тащат. И драккары перегружены – видишь, как глубоко сидят?

Сергей кивнул. Действительно, корабли были набиты под завязку. На палубах громоздились тюки, бочки, какие‑то мешки.

Заметили их не сразу. Слишком много было дел в лагере – котлы кипели, женщины перекрикивались, мужики забивали колья для шатров. Но когда Сергей выехал из‑за деревьев и за его спиной показались остальные всадники, кто‑то крикнул, и лагерь замер.

Но никто не побежал. Никто не схватился за оружие. Стояли и смотрели – молча, спокойно, словно ждали кого‑то. А потом из толпы вышли двое.

Первый – старик, высокий, широкоплечий, с длинной седой бородой, заплетённой в две косы. Он был стар, но все еще могуч. Одет просто, даже бедно: вытертая кожаная безрукавка поверх грубой шерстяной рубахи, штаны с заплатами на коленях, сапоги, стоптанные до дыр. Ни украшений, ни богатого оружия. Только на груди, на тонком ремешке, болтался амулет – молот Тора, вырезанный из кости.

Второй – мальчишка лет тринадцати, не больше. Светлые волосы, торчащие в разные стороны, острые скулы, серые глаза, смотревшие на всадников без страха, но с любопытством. Одет и того проще – длинная холщовая рубаха, подпоясанная верёвкой, босые ноги. На поясе висел небольшой нож в ножнах. Он шёл на полшага позади старика и держался так, как держатся сыновья, которым впервые доверили важное дело.

Они остановились в десяти шагах от Сергея. Старик поднял руку, приветствуя, и заговорил. Голос у него был низкий, хриплый, с сильным акцентом, но говорил он на славянском – медленно, старательно подбирая слова.

– Здрав будь, воевода. Мы не враги.

Сергей молча кивнул, ожидая продолжения. Старик переступил с ноги на ногу, опёрся на посох обеими руками и заговорил снова:

– Скажи, та ли это земля, где стоит каменная крепость?

– Это та земля, – ответил Сергей. – Я её воевода.

Старик выпрямился.

– Тогда прими нас, воевода. Мы – беженцы. Нас осталось две сотни – воины, старики, женщины, дети. Нам нужна служба, мы не просим милостыни.

Он замолчал, тяжело дыша. Мальчишка за его спиной переступил с ноги на ногу и вдруг подал голос:

– Мой дед был ярлом. Он водил драккары в набег и никогда не проигрывал. Теперь он просит. Это дорогого стоит.

И опять Сергей услышал то, что меньше всего ожидал услышать. Ярл? Это вроде варяжский князь? Княжество у него, конечно, так себе. Но сам факт.

Он молчал, переваривая. А старик, словно почувствовав его замешательство, заговорил снова – теперь глуше, тяжелее, глядя не на Сергея, а куда‑то в землю перед собой.

– Ты думаешь, зачем тебе ярл без дружины? – он горько усмехнулся. – Мои воины… костяк моей дружины, все три моих сына – они погибли. Их послали в набег на каменную крепость. Я не хотел этого. Они не хотели. Но нас заставили. Ромеи. Они сказали: «Идите, или мы сожжём ваши земли и продадим ваши семьи в рабство». Мои сыновья пошли. И не вернулись.

Он замолчал. Мальчишка за его спиной опустил голову.

Сергей стоял, глядя на старика, и в его голове все окончательно перемешалось. Получается, перед ним родичи тех, кто нападал на девятиэтажку и благополучно сдох. А теперь их семьи просят защиты. У них, у тех, кто их убил.

Он переглянулся с Вадимом. Тот едва заметно пожал плечами – мол, решать тебе. Сергей снова посмотрел на старика, на его стоптанные сапоги, на костяной молот Тора, на мальчишку, который стоял, уткнувшись глазами в песок, и ждал ответа.

– Ты понимаешь, – произнёс он медленно, – что мы – те самые люди из каменной крепости? Что это мы убили твоих сыновей?

Старик поднял глаза.

– Я знаю, воевода. Мои сыновья пошли в набег. Они знали, на что шли. Это был бой. Вы победили. Я не держу зла. – Он помолчал и добавил тихо: – Но у них остались дети. Мои внуки. Они не виноваты. Прими их. А с меня хватит и того, что я прожил.

Сославшись на то, что такие решения принимает князь, Сергей сказал, что говорить надо с ним. Старик согласился без колебаний, и спустя пару минут ему уже вели лошадь – невысокую, что‑то вроде пони, но мощную, с широкой грудью и мохнатыми ногами. Явно из тех, что привычны к северным ветрам. Старик взялся за повод, погладил коня по морде – видно было, что с лошадьми он ладит, – и тяжело, но уверенно забрался в седло. Внук залез на почти такую же лошадку, только ниже и изящнее.

До девятиэтажки добирались ещё час. Сергей поглядывал на старика: тот ехал молча, не крутил головой, не задавал вопросов. Только когда впереди, над обрывом, показалась белая коробка, он чуть задержал коня и долго смотрел на неё – без страха, скорее с каким‑то мрачным уважением. Мальчишка‑внук ехал рядом с ним, но теперь держался ближе к деду, словно чувствуя важность момента.

У ворот Сергей оставил старика с внуком на попечении Бабкиных дружинников, а сам поднялся к генералу. Максимов был у себя, в домашней рубахе. Выслушал короткий доклад – кто, откуда, сколько, – и задумался. Потом сказал:

– Это надо обдумать. И с историками посоветоваться. Тут одной военной целесообразностью не обойтись. Ты пока с Анной проконсультируйся, может подскажет, что это всё значит. А я оденусь.