Несмотря на выбранный путь военного, человеком Сергей был сердобольным. И когда в первый раз видел сгорающих на кораблях заживо, по‑человечески жалел. Страшная смерть. Сейчас же, после всего пережитого – особенно гибели мальчишек в каре, смотрел на догорающий флот не то что без жалости, а еще и с чувством глубокого удовлетворения.

Можно сказать злорадствовал даже. Причем искренне так, от души.

В итоге всё закончилось через час. Большая часть римского флота пылала, тонула или беспомощно дрейфовала к берегу. Уцелевшие корабли – не более десятка – в панике бежали в открытое море, даже не пытаясь спасти тонущих. Барабаны смолкли. Сергей стоял на носу флагмана, глядя на догорающие остовы. К нему подошёл Максимов, вынул изо рта пустую трубку и, обведя взглядом горизонт, произнёс:

– Вот теперь они знают, кто здесь альфа.

Возвращение в Херсонес пошло не по плану. Нет, ветер по‑прежнему был попутным, и эскадра, оставив за кормой дымы римского флота, неторопливо втянулась в гавань, где их уже ждали. Но ждали не так, как Сергей ожидал. Он готовился к обычным приветствиям, благодарности от князей, братанием с дружиной. Но то, что он увидел, никак не походило на предполагаемое.

Казалось что весь город высыпал на набережную.

Людей было столько, что они не помещались, оккупировав даже крыши домов. Женщины махали платками, мужики подбрасывали в воздух шапки, дети свистели и кричали что‑то восторженное. И каждый из тех кто стоял на берегу, смотрел на причаливавшие корабли с выражением, которое Сергей меньше всего ожидал увидеть на лицах людей, ещё недавно готовых драться с ними насмерть.

Они были рады и, похоже что вполне искренне.

Он переглянулся с Коляном. Удивленный не меньше, присвистнул:

– Ничего себе приём. Их что, заставили?

Сергей не ответил. Он не знал, сам пытаясь понять что происходит. Всего несколько дней назад эти же люди, эти же греки и хазары, с ужасом глядели на русские дружины, входящие в их город. Они боялись, прятали детей, ждали грабежа и насилия. А теперь – высыпали на набережную, кричат, машут, радуются. Как такое может быть? Неужели за эти несколько дней им так полюбились русы? Или дело в чём‑то другом?

Ответа не было. И Сергей, поставив в уме галочку – спросить у Анны, пусть растолкует, – сошёл на берег.

Генерал, шагавший впереди, был встречен оглушительным рёвом. Ему что‑то кричали, тянули руки, а тот же старик что несколько дней назад вручал ключ от города Владимиру, вышел вперёд и, поклонившись, произнёс короткую речь на греческом. Сергей не понял ни слова, но догадаться было не трудно, благодарит.

Максимов выслушал, кивнул, что‑то ответил, и толпа снова взревела. А Сергей, пробираясь сквозь неё, думал о том, что народная любовь – странная штука. Сегодня тебя носят на руках, а завтра могут растерзать. Но пока – несли. И это было приятно.

Расталкивая добродушную толпу, их снова провели в акрополь, в тот же пиршественный зал, в котором они сидели после сдачи города. Сергей, честно сказать, проголодался. Последний раз он ел давно, всухомятку, и теперь, при виде накрытых столов, был весьма рад этому обстоятельству.

Еды на этот раз было больше, и она была разнообразней. Жареная рыба, запечённые перепела, горы свежего хлеба, оливки, сыр, виноград, инжир – всё это громоздилось на серебряных блюдах вперемешку с кувшинами вина и мёда. Пахло так, что голова кружилась.

Но пока он не наобнимался со всеми, кого знал и не знал, за стол его не пустили. Владимир, сияющий, хлопал его по плечу, называл братом и героем. Мстислав, раскрасневшийся от возбуждения, тряс руку и что‑то говорил про великую победу. Подходили дружинники, воеводы, какие‑то незнакомые бояре, греческие и хазарские купцы. Сергей кивал, улыбался, отвечал на приветствия и чувствовал, как от голода сводит желудок. Наконец его отпустили.

Он сел на своё место, по правую руку от генерала, и принялся за еду. Пил, правда, через раз на третий, пьянеть не хотелось, он хорошо помнил свой прошлый опыт.

Пир тем временем набирал обороты. Тосты следовали один за другим, кубки взлетали, и вскоре за столом всё перемешалось, и стоял невообразимый галдеж. Сергей, как тот кот Васька, жевал и слушал, пытаясь услышать что‑нибудь важное, или хотя бы просто интересное. Такого было мало – в основном пьяный гул, хвастливые речи да бесконечные тосты. Но если отделить зёрна от плевел, вот суть.

Жители Херсонеса приняли русских князей как родных, в первую очередь потому что те, едва вступив в город, объявили о снижении налогов вдвое – по сравнению с теми, что душили горожан при ромеях. А потом начали раздавать земли. Те что веками принадлежали патрициям, имперским чиновникам и храмам, теперь переходили в руки простых людей. Крестьянам, ремесленникам, рыбакам – всем, кто готов был работать и кормить себя. Сергей так понял, что изъятого у бывших хозяев имущества было очень много, и князья не скупились, подыскивая наделам новых владельцев.

Он не знал, плохо это или хорошо. Походило на предвыборные обещания, но с немедленным исполнением. Что‑то вроде – «землю крестьянам, фабрики рабочим». И никаких «завтра», никаких «после войны» – люди получали землю сразу, и от этого их благодарность была искренней и бурной.

Кроме раздачи земли, он узнал ещё кое‑что важное. В дружину к князьям вступило несколько сотен человек, и ещё столько же просились в каменную крепость. Что думают по этому поводу князья, он пока не услышал, но разговор за столом уже подходил к нужному руслу, поэтому он отправил в рот ещё одну виноградину и продолжил слушать. Ночь обещала быть долгой.

Время подходило к трем, и пир потихонечку догорал. За столами, залитыми вином и усеянными костями, ещё сидели самые стойкие – несколько княжеских гридей, пара греческих купцов, и Бабка, молчаливо тянувший медовуху. Остальные спали: кто на лавках, кто на на расстеленных плащах в углу, кто прямо на полу, там где застал Морфей. Сергей же наконец решил что теперь его уход не вызовет лишних вопросов, и можно наконец ретироваться. Да и плечо совсем разболелось. С утра терпимо было, а сейчас стало невыносимо. Хотелось лечь, и хоть немного поваляться. Он, придерживая левую руку правой, поднялся, и стараясь ни на кого не наступить, двинулся к выходу, возле которого, вытянувшись вдоль стены, стояли слуги – те, кого Сергей про себя окрестил «официантами». Молодые греки в коротких белых туниках, подпоясанных красным шнуром. Бритые подбородки, аккуратно подстриженные волосы, у каждого на левом запястье – бронзовый браслет, знак принадлежности к дворцовой прислуге. Они замерли, как статуи, опустив глаза. Лица – бесстрастные, вышколенные. Ни тени любопытства, ни намёка на усталость, хотя они, в отличие от гостей, не присели за всю ночь ни на минуту. Один, тот что стоял ближе к двери, держал в руках глиняный кувшин с водой и чистое льняное полотенце – на случай, если кому‑то из гостей понадобится освежиться. Второй сжимал длинный посох с крюком, которым только что поправлял масляные лампы под потолком. Сергей прошёл мимо, стараясь не потревожить эту неподвижность, и они расступились без единого звука.

Сразу за дверью к Сергею неслышно шагнул один из слуг, он посторонился, пропуская гостя, и жестом указал вдоль коридора: мол, следуйте за мной. Шли недолго. Коридоры акрополя тонули в полумраке – масляные лампы горели через одну, и свет их дрожал на каменных стенах, выхватывая из темноты то мозаику с изображением святого, то облупившуюся фреску. Где‑то далеко, за поворотом, слышались голоса – караульная смена перекликалась на греческом.

Слуга остановился у высокой двери, обитой медными полосами. Отворил створку, посторонился и, опустив глаза, замер. Сергей шагнул внутрь. Слуга бесшумно притворил дверь за его спиной, и шаги его стихли в глубине коридора.