Этой мнительностью решает воспользоваться придворная профранцузская группировка во главе с лейб-медиком Лестоком — личным врачом Елизаветы, которому та безраздельно доверяет. Главной мишенью Лестока становится вице-канцлер Алексей Бестужев. Бестужев, тем не менее, служит «…прежде всего России, а потом уж самому себе». Начавший когда-то, ещё при Петре I, свою карьеру в Англии, непотопляемый при всех властителях Бестужев теперь старательно склоняет российскую императрицу к союзу с Британией и Австрией, против Франции и её союзницы Пруссии. Лесток, будучи агентом французского влияния, вынашивает замысел любой ценой подорвать влияние Бестужева.

В Париже кардинал де Флёри узнаёт, что у Бестужева имеется архив (компрометирующие канцлера личные письма и дипломатическая переписка с английским и австрийским дворами). Архив поручается добыть французскому дипломату шевалье де Брильи, который влюбляется в русскую красавицу Анастасию Ягужинскую. Отныне у де Брильи в России две цели — бумаги и Анастасия.

В это время в Москве, в Навигацкой школе, проходят курс наук три юных гардемарина: Алёша Корсак, Никита Оленев и Саша Белов. Все трое оказываются вовлечены в события, связанные с Бестужевым и его архивом.

В Санкт-Петербурге тем временем начались аресты по доносу подкупленного Лестоком курляндца Якова Бергера — схвачен его товарищ Иван Лопухин, мать Ивана — Наталья Лопухина, а в Москве арестована её подруга Анна Бестужева — мать Анастасии Ягужинской. Их всех обвиняют в заговоре с целью свержения императрицы и воцарения малолетнего Иоанна Антоновича. Реальная же цель этой комбинации — свалить вице-канцлера Бестужева, родственницей которого является Анна Бестужева.

Я смотрел на Высоцкого и видел, как постепенно его лицо из настороженно-внимательного превращается в восторженно-одухотворённое.

— Ты это мне сейчас что рассказал? — спросил он. — Чьё это произведение?

— Пока ни чьё, — вздохнул я. — Не написано пока.

Нина Матвеевна Соротокина, написавшая книгу «Трое из навигацкой школы» и сценарий к фильму «Гардемарины вперёд!» пока преподаёт в строительном техникуме «наружную канализацию и водопровод».

— Но ты сможешь написать сценарий? — возбуждённо спросил Высоцкий.

Я дёрнул плечами.

— Думаю, да. Сейчас я уже понимаю, как его писать.

Фильмы про трёх русских «мушкетёров» я помнил неплохо. Да и сценарии читал. Интересовался такой прозой. Это ведь было в девяностые годы. Тогда читал всё историческое взахлёб, но в основном печатались произведения про бандитов и ментов. А я сам был мент. Не хватало ещё и дома про работу читать!

— Хочешь одну из песен про гардемаринов напою?

— У тебя и песня есть? — удивился Высоцкий.

Я снова вздохнул, как «голубой воришка из 'двенадцати стульев».

— Есть. Парочка.

И я взял гитару. Мы сидели с Владимиром вдвоём. Чаусовы о чём-то говорили с Мариной Влади и её сестрой про Париж и заграницу вообще.

— По воле рока так случилось[1]

Иль это нрав у нас таков —

Зачем троим, скажи на милость,

Такое множество врагов?

Но на судьбу не стоит дуться.

Там у других вдали — Бог весть,

А здесь у нас враги найдутся,

Была бы честь, была бы честь!

Не вешать нос, гардемарины!

Дурна ли жизнь, иль хороша —

Едины парус и душа,

Едины парус и душа,

Судьба и родина едины!

В делах любви, как будто мирных,

Стезя влюбленных такова,

Что русский взнос за счастье милых —

Не кошелек, а голова!

Но шпаги свист, и вой картечи,

И тьмы острожной тишина

За долгий взгляд короткой встречи —

Ах, это, право, не цена!

Высоцкий покивал.

— Отличная песня. А какую мне ты роль предложишь?

— Хм! Так, ты же режиссёр! — я широко улыбнулся. — Тебе и карты в руки. Но думаю, что или Бестужева, или лучше — де Брильи.

— Почему де Брильи? — удивился Высоцкий. — Бестужев — фигура в твоём сценарии мощная.

— Де Брильи — авантюрист и сердцеед. Только его играть нужно легко и весело. При всей серьёзности его фигуры. Это ведь разведчик-лазутчик. Вообще — фильм должен быть в меру весёлым. Много песен подразумевает лёгкий жанр, однако. Знаешь, кстати, что собираются снимать фильм «Дартаньян и Три мушкетёра»? Тоже музыкальный.

— Слышал, — кивнул головой Высоцкий. — Так-так-так…

Он о чём-то задумался.

— Как раз получается. Пока ты сценарий напишешь, пока разрешат снимать, пока его утвердят… Это семьдесят девятый год примерно.

Он посмотрел на меня, как пёс просящий «вкусняшку».

— Напиши сценарий, Мишка! Напиши, а! У тебя обязательно получится. И мне разрешат его снять, если он твой будет. Ириша похлопочет. Она со мной сейчас ласковая. Да-а-а… А юношеских фильмов мало. А мы его именно молодёжным сделаем. Ведь гардемарины — это совсем дети были, да? И ты в нём сыграешь! И споёшь! Ещё двоих ребят подберём поющих. И я сыграю де Брильи. Мне нравится его образ. Француз! Хе-хе! Я смогу быть не только серьёзным, но и весёлым. Ты не сомневайся. У меня и правда, роли какие-то смурные получались. Это от водки, наверное. А теперь и Гамлет хреново выходит. Не пью потому что.

Хм! Высоцкий словно оправдывался, что он такой не весёлый.

— Интересно на него посмотреть в роли де Брильи. Ох, интересно! — подумал я. — Где Михаил Боярский и где Высоцкий? Но, по-моему, де Брильи и должен быть серьёзным. И фильм не должен превращаться в фарс, каким он, в общем-то, получился с Боярским. Надо снимать по серьёзному. А гардемарины пусть куражатся. На то они и вьюноши с взором горящим. Хм! А спонтанная идея со сценарием для Высоцкого прошла отлично. Абсолютно в дырочку…

Так вот, сегодня Высоцкий играл Гамлета весело, словно издеваясь над постановкой. Даже его знаменитый монолог: «Быть или не быть?», он прочитал куражась и даже смеясь.

— Умереть, уснуть… Уснуть⁈ И видеть сны⁈ — восклицал он пренебрежительно, а не трагически. — Вот и ответ! Какие ж сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят⁈ Вот и разгадка.

И в его новом исполнении монолог получил другой смысл, которого в нашем переводе его не было. По крайней мере, я, сколько в него раньше не вникал, понять не мог. А Высоцкий своими, хм, «смех*ёчками» разложил всё по полочкам. Хотя… Я бы всё-таки над переводом поработал. Но… Ведь есть и другие переводы. Почему был взят этот? На мой взгляд — слишком плохо осмысляемый.

Я мысленно аплодировал Высоцкому. Да и не мысленно тоже. Да и не только я. Все аплодировали.

— Ты что с Высоцким сделал, лишенец? — спросила Ирина Юрьевна, позвонив мне в номер гостиницы. Голос её был весёлый.

— Любимова сегодня в больницу увезли с инсультом. Я у него сейчас в палате. После операции. Е му уже сделали расширение сонной артерии. Но говорят, что нужно вскрывать череп. Чтобы снизить внутричерепное давление и предотвратить вторичные нарушения. Может, не смотря на свою неприязнь к нему, поможешь человеку? Талантливому человеку? Режиссёру…

Я задумался.

— Хм! Вот ведь ситуёвина! Хм! Вот, уж точно: быть или не быть? Но… Кто я такой, чтобы судить? Многим ведь его спектакли нравятся…

— Отдайте ему трубку, — сказал я.

— Могу только вложить. Юрий Петрович после наркоза не отошёл.

— А, хрен с ним, с конспирацией, — подумал я и сказал. — Ладно, я его так вижу.

Сказал и приступил к исцелению.

— Спасибо, брат Мишка, — сказал Высоцкий, плача в телефонную трубку. — Ирина сказала мне, что это ты… Спасибо, брат… Ты — настоящий человек.

— Прекращай! — грубо оборвал я его. — По-другому кто бы смог поступить? Что я фашист, что ли какой? Нормальный советский человек. Ты бы тоже так поступил.

— Но ведь ты не любишь его, — шмыгая носом, проговорил гнусавый голос на другом конце телефонного провода.

— Любишь, не любишь… Нашёл, понимаешь, ромашку… Спать ложись. И чтобы мне ни грамма в рот.Узнаю, сам придушу!