— Ну прекрати, пожалуйста! Мне страшно!

Я непонимающе уставился на неё, но замолчал. Ирина меня в дом почти внесла. И я практически упал в магический круг. Упал и провалился в междуречье.

Ирина сказала, что несколько раз порывалась позвонить, «кону следует», но невероятными усилиями сдерживала себя. А я провалялся в полубреду сорок три минуты. И там в бреду я увидел, что произошло. Я всосал ту синюю дрянь, которой ударил Валерку, в себя. И она меня чуть не убила.

Когда я очнулся, Ирина смотрела на меня зарёванными глазами. А я на неё пожелтевшими. Так она мне сказала потом. А пока её лицо, то улыбалось, то кривилось, то снова улыбалось.

— Ну, что ты, Ирина Юрьевна, — прохрипел я и добавил. — Я, всё ещё, живой.

— Ч-ч-ч-то это было? — спросила она.

— В самолёте съел что-то, — сказал я.

Глаза у Ирины округлились.

— Шутишь? — она улыбнулась.

— Шучу, конечно, — криво усмехнулся я. — Эксперимент, с*ка, не удался.

— Ты офигел? Какой эксперимент⁈ — чуть не заплакала Ирина. — Я чуть не умерла.

— НУ, ничего-ничего, — сказал я и бодренько поднявшись вышел из светящимся фиолетовыми свечами круга. Мне, действительно, было хорошо. Та хрень вышла из меня и растворилась в фиолетовой глубине. Фиолетовая хрень в фиолетовой глубине. Да-а-а…

— Убивать, так убивать, — сказал я себе и подумал, — А как же тот, из минздрава? М-м-м…

И понял, что у того «изминздрава» процесс уже пошёл. Та хрень уже в нём растворилась. Поэтому, я лечил его а не… М-м-м… Ну, понятно, да?

Вообще ни о чём думать не хотелось.

— Я прилягу, ладно? — спросил я и соврал. — Совсем не спал в самолёте.

— Я не уйду никуда, — сказала Ирина.

— А ты и не сможешь, — сказал я и, бухнувшись на диван, уснул.

— И что это было? — спросила Ирина Юрьевна. — Что с тобой случилось?

— Одного гадёныша сначала убить хотел, а потом передумал. Вот в обратку и пошло.

— Что значит в обратку?

— Ирина Юрьевна! — я посмотрел на неё. — Я ведь не обязан всё про себя рассказывать, да? Что там у меня внутри происходит, да? Только без обид. Я понимаю, что ты и правда переживала, но оставь мне немного моего, сокровенного.

Ирина Юрьевна сначала «вспыхнула», нервно дёрнулась, и, скорее всего, намеревалась сказать что-то резкое, но потом обмякла и поникла головой.

— Да, ты можешь воспринимать мои слова, как служебный интерес, но это не так. Я переживаю за тебя.

— И… я это ценю, — сказал я и взял её ладони в свои.

Её пальцы были сначала холодные, потом потеплели. Она дёрнулась, чтобы их выдернуть, но я придержал.

— А ты не можешь не исцелять? — спросила она.

Я покрутил головой.

— А я иногда чувствую себя как вампирша, а иногда злюсь на тебя, за то, что ты не даёшь право выбора. Может, я не хочу, чтобы в меня… Вмешивались.

Она смотрела мне в глаза с жалобным выражением на лице.

— Ну, вот я такой, — сказал я пожав плечами. — Не получается сдерживаться. Я и сам иногда… Совсем не хочу лечить человека, а как руки не подавать?

— А ты знаешь, что японцы не здороваются за руку и не обнимаются? Они кланяются.

— Знаю, — я вздохнул. — Это я тебе об этом говорил.

— Да? — Ирина вскинула в удивлении брови. — Мне казалось я всегда это знала.

— Ты, что, Японию изучала? — усмехнулся я.

— До тебя — нет. А как с тобой связалась, да. Брала книги. У нас мало про них. Пришлось в специальную, хм, библиотеку заглянуть. А ты откуда Японию знаешь?

— Я не говорил, что знаю. Японию познать нелегко. Я жил там какое-то время. Но японцы в свой мир никого не допускают. И у них отделён внутренний мир от внешнего поведения. Очень много условностей.

— Да-да… Я читала.

— Зато, знаешь, как они отдыхают? — я вспомнил японские пятницы и улыбнулся. — Если они отдыхают, они расслабляются так, будто никого вокруг нет. Ничего не стесняются. И обблевавшийся на отдыхе «бос» не теряет лицо. Они, бывает, просто валяются на улицах в непотребном виде.

— Странно, такого расслабления нации пока, не отмечается. Они сильно зажаты.

— Ничего. Они ещё и петь начнут в микрофон в общественных местах.

— В микрофон? — удивилась Ирина.

— Ага. Караоке называется. В специальных барах и кафе. На экране текст песни, а из колонок музыка и голос.

— Хм. Не замечала, что они все слишком музыкальные.

— Хм! Да, им вообще всем медведи по ушам прошлись. Я прятался или беруши в уши втыкал. Невыносимо было уснуть… Как стадо мартовских кошек и котов… Прямо на улицах аппараты стояли. Да ещё эти их стихи без рифмы и с окончанием на согласную.

— Да-а-а. В их стихах важен смысл, а не мелодичность.

— Там проблема глубже. У них поэт не должен создавать эмоцию. Он просто описывает. А кто читает, тот и домысливает. Вот, например: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя; То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя, То по кровле обветшалой Вдруг соломой зашумит, То, как путник запоздалый, К нам в окошко застучит». Начало — чисто японское. А дальше: как зверь завоет, заплачет как дитя… — так не напишет японский поэт. Они не понимают наши стихи. Хотя, при переводе теряется рифма. Русских они считают забавными. Но им очень нравятся наши пьесы. Чехов…

Я вспомнил, как проходя по кампусу университета Васэда в Токио, заметил афишку, изображавшую нечто русское. Замедлив шаг, прочел: «Три человека сестер», сочинение А. Пэ.Тиэхофу. Местные студенты давали «Трех сестер».

— Ты задумался… Что-то вспомнил?

— Да. Вспомнил, как увидел афишу спектакля «Три сестры» Чехова.

— Да-а-а… Чехова много раз переводили.

— В Японии что-то около тысячи раз. «Вишневый сад» лишь в течение шести лет после смерти Антона Павловича, был опубликован одиннадцать раз в восьми различных переводах.

— Да? Интересно, — удивилась Ирина.

— Я как-то прочитал, что японцы через произведения Чехова узнавали о русском стиле жизни. Один их искусствовед, помню, писал, что «манера русских не скрывать свои чувства выглядит довольно глупой. Японцы часто говорят то, что они вовсе не думают, а вот русские выбалтывают все подряд… В России есть такое выражение: 'по правде говоря…», и они, в самом деле, высказывают вам все, не утаивая ничего. Русские представляются им, как он сказал, курьезными и потешными людьми.

— Да? Интересно.

— И, кстати, для японцев все, кто не японец — не люди. Поэтому они в Китае в тридцатых годах и во время второй мировой войны убивали китайцев ради забавы. И женщин, и детей в том числе. Соревновались, кто больше голов срубит. Один офицер срубил полторы тысячи голов. Об этом даже в их газетах писали. И это в то время, когда ещё помнились и сохранялись принципы самурайского рыцарства и этикета.

— Ты много знаешь о японцах, — повторила Ирина.

— Я там долго жил и много с ними общался.

— В какое время?

— С восемьдесят девятого по девяносто первый.

— А язык?

— Знал немного, — сделал я движение лицом.

— А сейчас?

— Чуть лучше. Общаться смог бы.

— Да? Интересно. Ты не проявлял себя в разговорах с ними.

— Зато слушал, что они про меня говорили.

— И что?

— Удивлялись.

— Понятно. Ладно. Пойду… Выпусти меня.

Выпустив Ирину из защитного круга, снова «нырнул» в круг магический. Мне захотелось посмотреть на своё тело изнутри. Эта сине-фиолетовая хрень, проникшая в меня, прошлась по всем органам и словно подсветила их изнутри. Мало того, я их видел перед собой словно в зеркале. То есть, я видел себя зеркального а в нём всё, что мне было интересно. Очень интересный эффект. И даже не зеркально-отражённого, а словно при взгляде со стороны.

Вот и сейчас… Я видел себя словно в телевизоре. Совсем другое лицо, а не то, что я видел каждый день в зеркале.

— Не симметричное у меня лицо, — подумал я. — Некрасивое. Как будто кто-то мазнул мне по левой стороне лица, и опустил левый угол рта чуть-чуть вниз.

Я приложил левую ладонь к левой щеке и немного приподнял её, выравнивая.