Была пятница двадцать восьмое и до демонстрации оставалось три дня, если считать и пятницу, которой прошло уже пол дня.
— Где та машина? — спросил я, округлив глаза.
— У шефов на заводе. Они там помост строят.
— На каком заводе?
— Так, авиационном же. Там где нам тренажёры делали.
— Понятно. Сгоняю туда. Пообщаюсь.
— Сгоняй. Пообщайся. Петру Ефремовичу привет передай.
Я отмахнулся. С бывшим первым секретарём ЦК Украины у нас наладились странные отношения. Моё родство с ним он сразу отверг, ибо оно, и правда, было дальнее дальнего. Но про мои целительские способности уже был наслышан от Григоренко и без обеняков уже при первой встрече попросил меня его «подлечить».
— Тебе же не трудно? — спросил он. — А мне полезно.
— Да, не вопрос! — сказал я и его «подлечил».
Пётр Ефимович мгновенному результату удивился. У него сильно болели суставы: локти, колени, бёдра. А тут всё вдруг болеть перестало.
— Кхм. И надолго это? — спросил он.
Я пожал плечами.
— Я недолго этим занимаюсь. Ещё не наработал практику. Но пока ещё никто не жаловался. У вас в течении трёх-пяти дней функции нормализуются и внутренние органы регенерируют полностью.
Шелест смотрел на меня даже как-то укоризненно, недоверчиво. Я пожал плечами. Сами почувствуете. Да и врачи… Анализы, то, сё…
Я даже засмущался под его, хм, наглым и вызывающим взглядом. Он сильно походил на Хрущёва и внешне и повадками. Наверное, поэтому Никита Сергеевич благоволил Петру Ефимовичу.
— Ладно, — барским тоном заключил он. — Там посмотрим, какой ты целитель. Зачем пришёл? А! Тренажёры! Хорошие тренажёры. Сделаем мы вам тренажёры. Ступай к технологам. У них есть какие-то вопросы.
С тех пор Петр Ефимович желал видеть меня как можно чаще и даже своим «внучатым», хе-хе, зятем. Внучку за меня сватал. Даже домой для этого пригласил, где я исцелил всех его домашних. А что? Мне не жалко. Причём остальные «родственники» были на удивление приветливыми и приличными людьми. Даже молодёжь: внуки и внучки. А Пётр Ефимович разговаривал матом даже за обеденным столом. Домашние на его «французскую речь» не реагировали. Привыкли.
Девочка мне понравилась. Она была внучкой брата Петра Ефимовича — Дмитрия и проживает пока в Киеве. Сюда приехала на весенние каникулы, а после окончания школы приедет поступать в Московский государственный университет. Пойдёт по стопам родителей и дедушки — простых советских учителей.
— Молодец, девочка, — подумал я. — А дедушка с родителями ещё и умные, раз не подверглись болезни зазнайства и высокомерия.
Ирина Юрьевна сказала, когда я спросил, что семья брата Петра Шелеста жила скромно. Потому и осталась в Киеве. А девочка приличная и добрая.
— Все они приличные и добрые, — подумал я тогда.
Моё поступление в медицинский институт Пётр Ефимович одобрил.
— По профилю? Молодец! С такими руками только в медицине и работать.
Попытки Петра Ефимовича навязать мне лечение его знакомых и друзей, я аккуратно, но уверенно отклонил. Не смотря на его увещевания и призывы к совести комсомольца, строителя советского общества.
— Ты же, Михаил, будущий врач. Ты обязан лечить наших людей.
— Пока нет, Пётр Ефимович. Не обессудьте.
Это моё «не обессудьте» убедило Шелеста в серьёзности и принципиальности моей позиции.
Таня уехала и обещала звонить и писать. Хм! И написала сразу, как только вернулась в Киев. По письму я понял, что её выбор будущей профессии учителя русского языка и литературы обоснован. Писала Татьяна складно и без ошибок.
— И фамилию ей менять не надо, — подумал я. — Шелест и Шелест. Только штамп в паспорте поставить.
К марту-апрелю я уже немного поостыл в отношении моей первой любви, прервавшейся в одночасье. Одномоментно! А поначалу я просто рвал и метал. Бедные те мешки и макивары, что попались мне под руку. И бедные руки, да. Правда, заживали они быстро. Тоже одномоментно. Сердце заживало дольше.
День рождения я отметил в одиночестве.
— Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном! — пел я под гитару. — Где мой чёрный пистолет? На Большом Каретном! Прострелить бы башку этому смуглолицему… Да-а-а…
Я был зол на себя, на него и на Светлану. Зол и пил коньяк, закусывая оливками, которые здесь продавались почти в каждом гастрономе. На развес. Продавщицы черпали их из деревянных бочек ситом. У меня их в холодильнике стояло несколько трёхлитровых банок. На всякий случай. Вдруг исчезнут с продажи?
— Да и пофиг, — думал я, почти не пьянея, про несостоявшуюся любовь. — Да, и пофиг.
А потом появилась Татьяна. И я задумался о ней. А о ком ещё думать? Не о Светлане же? Идти искать благоверную? Я знал, где её можно найти. Но… Снова заставлять себя и её идти по тем же граблям? Рука об руку? С песней по граблям? Не-е-е… Я не садист не мазохист. Посмотрим, что получится? Если получится… Е-е-если долго мучиться, что-о-о-нибудь получится. Это я снова слегка выпил, когда получил письмо от Татьяны. Выпил и распевал под гитару песни. Размышляя-думая.
Прокатились на грузовичке мы классно. На меня поочереди «нападали» трое старших учеников, которые за это время правильно усвоили стойки и удары, а я отбивался от них и аккуратно, чтобы они не выкатились на дорогу, валял по помосту. Но, слава всевышнему, всё обошлось. Кувыркались они в сторону кабины.
Май в Москве мне понравился. Первый ливень, первый гром, умытые улицы, зеленеющие деревья и трава, радость на лицах окружающих, ещё не измученных духотой и жарой июня. Однако я хотел его встретить со своей девушкой во Владивостоке, а встречал здесь… Хотел сказать в Ленинграде, вспомнив Лукашина, но нет. Смотрел я на в очередной раз проснувшуюся природу не во Владивостоке и не в Ленинграде, а в Москве, уже становившейся привычной и обыденной. Ко всему привыкает человек. А уж я-то, повидавший и города, и веси, и зарубежье, и бескрайнюю Русь.
Хорошо, что я был одержим идеей построения каратэ в отдельно взятой стране. И раз уж я оказался на гребне волны, как сёрфер, то продержаться на ней старался, как можно дольше. Старался, да. Проводил семинары, ездил по секциям, вступал в дискуссии, убеждал и словами, и, так сказать, делом. Вызывая на спарринги и доказывая преимущества моей методики. Но особенно не настаивал, а предупреждал, что сревнования покажут, кто как подготовился.
Готовил судей. Не обычных спортсменов, знающих правила, а специально подготовленных специалистов, прошедших повышение квалификации. И даже ещё не прошедших, а проходивших. Они посещали занятия, и хоть сами и не занимались,но внимательно впитывали в себя мои требования, сравнивая их с методичками и рекомендациями. Времени на освоение курсов по судейству шотокан каратэ и кикбоксинга у судей было предостаточно. Первые соревнования были назначены на декабрь этого года. А до этого меня ждали три турнира. Причём, два из них в октябре.
Выпускать за границу Юрий Владимирович меня не хотел. Но, судя по всему, не видел другого варианта развития ситуации. И я понимал его. Вокруг меня начали сгущаться тучи и клубиться облака. Слух о моём целительстве расползался по Москве и окрестностям.
Кто-то принимал его за «гипноз», кто-то пытался обвинить в шарлатанстве, но я никому ничего не обещал и мзду за манипуляции не брал.
Приходили товарищи из минздрава и пытались напугать последствиями если что вдруг случится и предлагали пройти обследование, провести контрольные сеансы исцеления. Я «нежно» отказывался. Мне угрожали последствиями, в том числе и непоступлением в медицинский вуз.
— Вас такого, — вещал наглый пузан, тыкая в меня пальцем, — просто не пустят на порог института. Хиромат, тоже мне.
Я тоже ткнул пальцем в его сторону и сказал, что из-з таких как он в медицину и приходят бесполезные люди. Одновременно я пустил ему в печень фиолетовый сгусток и добавил:
— А вы ещё ко мне прибежите. У вас скоро печень разрушится. И не стесняйтесь. Приходите. Я вас исцелю. Даже не смотря на то, что вы такой гнус.
