Подтягивая Колю к себе, я пытался его спасти в первую очередь от алкоголя и наркоты, в зависимость от которых он попадёт чуть позже. Но теперь я постараюсь быть рядом и не дать ему пропасть. Мне нравился Николай Городецкий за его характер, стальной стержень и постоянно улыбающееся лицо. Хотя глаза у него иногда были страшными. Но он всегда улыбался. Даже когда его убивали.

На удивление с первого дня работа «нашей федерации» пошла гладко. Никто не бузил, не возмущался, почему так, а не иначе, не протестовал против кандидатуры Городецкого. Во вторник шестого сентября мы подписали акт приёма-передачи помещения и мебели-оборудования, а в среду провели первое совещание по приёму в федерацию секций каратэ, коих оказалась одна, которой руководил Жириков Алеквсандр Андреевич. Заместителем председателя федерации нам заранее «рекомендовали» Бузынного Вадима Михайловича, «юриста», и работника «транспортной прокуратуры». Он тоже присутствовал на совещании, но только смотрел и слушал. После этого мы его и не видели.

Название «Приморская федерация спортивных единоборств» было придумано мной, но оно не соответствовало содержанию устава, где черным по белому было прописано, что в неё входят те виды спорта, которые применимы при эффективной самозащите или боевого применения. Однако слово «боевых» вместо «спортивных» мы Городецким решили в названии не использовать, но вольную и греко-римскую борьбу из перечня видов убрали. Понимая, что постепенно Федерауия каратэ всё-таки образуется, но только уже на расчищенной и подготовленной нами почве, и пойдёт по проторенному нами пути.

Почва, на мой взгляд, была правильной и на ней должны были взойти не чертополохи, а колосья, несущие полезные зёрна. Мне так думалось… Но в конце концов я даже больше переживал не о каратэ, как таковом, а о моём месте в нём. Откровенно говоря, я, такая сволочь, готовил почву для себя любимого, собираясь уже сейчас заявить о своих способностях. В том числе и организаторских. Александр Андреевич Жириков был назначен председателем тренерско-инструкторского совета. Тренеров-инструкторов каратэ пока имелось только трое: сам Жириков, которому Городецкий заранее выписал удостоверение, и мы с Николаем. На нас с Колей Жириков посматривал скептически и предложил сегодня выдать удостоверения его лучшим ученикам.

— Сдадут аттестацию, получат, — спокойно сказал Городецкий.

— Кто в аттестационной комиссии? — спросил, скептически улыбаясь, Жириков.

— Вы, я, он, — тренер ткнул в меня пальцем.

— А его кто аттестовал?

— Я, — просто сказал Городецкий-старший.

— Позволите, сначала глянуть на квалификацию вашего протеже?

— Странно, — подумал я. — Вроде бы гэбэшник, а ведёт себя как «независимый игрок».

— А мою квалификацию вы не оспариваете? — хмыкнул Городецкий.

— В зависимости от уровня вашего ученика, Георгий Григорьевич, — в свою очередь хмыкнув, ответил Жириков.

— Разумно. Тогда пошли в игровой зал. Там сейчас как раз пусто. Наше время. Переодевайся, Миша. И пусть ваши тоже переодеваются, Александр Андреевич.

— А мои уже должны быть там.

Он посмотрел на меня. Я кивнул, так как собственноручно открывал им спортзал и пошёл переодеваться в дзюдогу. У каратэков ткань на форме потоньше, но на моей покрепче. Всегда предпочитал дзюдогу.

Проделав сокращённый, но классический разминочный комплекс стиля «Шотокан», я сообщил:

— Готов к демонстрации техники!

— Приступай! — разрешил Городецкий.

Они сидели каждый за своим столом на которых лежали стопки чистых бумажных листов, пастовые и простые карандаши в стаканчиках. По правую руку от стола Городецкого пустовал, ожидая меня третий стол и тоже с пишущими принадлежностями.

Кроме Жлобинского и Мыльникова, к моему удивлению, в зале присутствовал и Степанской Сергей, ученик знаменитого в Приморье Александра Михайловича Пояркова, капитана китобойной флотилии «Советская Россия» и единственного, пока, в Приморье обладателя «настоящего» чёрного пояса, выданного японским мастером. Мы посылали Пояркову приглашение, но он отбил ответную радиограмму, что находится в рейсе и обязательно посетит Федерацию по прибытию в порт Владивосток.

Увидев Степанского, я вдруг вспомнил про трагедию, случившуюся с дочерью Пояркова, которая умерла в двенадцатилетнем возрасте от какого-то вируса, в то время, когда отец находился в рейсе.

— Не сейчас ли это случится. Как это я раньше про это не вспомнил? — подумал я, начиная с первого «хейана».

В темпе выше среднего, но исключительно акцентированно откатав все пять базовых ката, я продолжил демонстрацию техники и дошёл до «канкку шо», когда Жириков спросил:

— Вы, молодой человек, всего сколько комплексов боевых действий знаете?

— Все двадцать семь, Александр Андреевич.

— И все в таком же качестве?

— Примерно. — ответил я, чуть сгибаясь в пояснице, но не сводя взгляда с «сэнсэя».

— И этому научил вас ваш тренер? — не отставал Жириков.

— Так точно, — по-военному ответил я.

Жириков, нахмурившись, посмотрел на Городецкого. Тот с совершенно непроницаемым лицом посмотрел на Жирикова.

— Разведка, ёпта, — подумал я.

— Боюсь спросить, Георгий Григорьевич, а вы где изучали стиль Шотокан?

— Боитесь спросить? — ухмыльнулся Городецкий и, сощурившись, как японец, сказал. — И правильно делаете, Александр Андреевич, что не спрашиваете.

Сейчас он своим широким лицом сильно походил на японца. Жириков крякнул и повернулся ко мне.

— Спасибо, молодой человек. Вы сумели меня удивить. Однозначно — мастерский уровень.

— Тогда, раз аттестационная комиссия в сборе, приступим к аттестации? — спросил Городецкий, когда я, не переодеваясь в «цивильное», уселся на своё «заслуженное» место за столом.

Приступили.

Ученики Жирикова дальше пятого «хейана» не продвинулись, но базовую технику демонстрировали неплохую. Сильнейшим, как я и предполагал, был Владимир Жлобинский. Степанской, кроме пяти ката «Хейан», знал два первых «Тэкки», но не очень хорошо, но стойки, удары и блоки выполнял правильно, резко и концентрированно. М ы заполнили протокол, и всем им я тут же выписал удостоверения с заветной квалификацией «тренер-инструктор по каратэ», а Георгий Григорьевич заверил их своей подписью и печатью федерации.

Теперь у нас официально открывалось три «центра силы» во Владивостоке: на бухте Тихой в моей школе с тренером Жлобинским, в Труде со мной во главе, в школе ДОСААФ, где вел секцию Степанской, и в городе Артёме. Мыльникова Жириков от себя не отпускал, а Жлобинскому в Артём ездить уже надоело.

По завершении совещания федерации председатель напомнил, что для занятий в секциях каратэ и боевого самбо допускаются только лица со справками из милиции. Инструкторы понимающе покивали головами и разошлись «ковать спортивные кадры».

В раздевалке мы с ребятами познакомились поближе, и я спросил Степанского:

— Как здоровье дочери Александра Михалыча, слышал, болела?

— Ты знаешь Михалыча? — удивился Сергей.

— Мой отец его знает. На китобазе работал. Занимался у него.

— Да? Понятно тогда, почему ты так хорошо каратэ знаешь, — уважительно покивав, сказал Сергей. — С детства отец учит.

— Что-то типа того, — сказал я.

Как не странно, я нисколько не соврал. Отец действительно работал на «России» и рассказывал мне о капитане, который в белом кимоно с чёрным поясом занимался на палубе каратэ и боксом, подбрасывая в воздух маленькие бумажки и молотя их кулаками. Только у меня в голове тогда не «отщёлкнулось», что это Поярков. Забыл я про него потому, что с Александром Михайловичем мы в этот период жизни не встречались! А позже, он сначала отошёл от каратэ после семейных проблем, а потом он работал в системе гэбэ. А сейчас, увидев Степанского, — вспомнил.

— Почему ты тогда интересуешься здоровьем дочери Михалыча?

— Отец сказал. Он слышал, что болеет она, а мне удэгейцы снадобье одно дали. На себе попробовал. Простуду, как рукой, сняло.