— Чего? — открыла рот директриса.

— Того, Светлана Яковлевна. И если нашему ученику протежирует сама Ирина Юрьевна, то оно точно стоит того. Даже сегодняшняя его песня стоит дорогого. И мы должны первыми распознать в нём талант.

— У меня что-то голова закружилась, Лидия Фёдоровна. А дочь, м-м-м, председателя, м-м-м, она кто?

— Какая-то известная в узких кругах журналист. Публикуется под псевдонимами.

— Понятно.

— Что им понятно? — подумал я, хмыкнув.

— Наверное, вы правы, — задумчиво произнесла директор школы. — И как вы его видите, творческий вечер?

— В виде концерта. Стулья расставим… Восьмые, девятые и десятые классы в спортзал войдут…

— А вы уверены, что у него песни, хм, правильные?

— А как может быть по-другому? Раз в филармонии разрешили.

— Ой не знаю… Хоть тексты попросите у него почитать. Вдруг там — Мандельштам.

— Вы и сами стихами заговорили, — улыбнулась русыня.

— Хм! Заговоришь тут! — сказала Светлана Яковлевна и вздохнула. — Я всегда от него чего-то подобного ожидала. Нестандартный ребёнок.

— Нестандартный, согласна. Вот она и вылезла его нестандартность. В песнях и стихах.

— И в спорте, — добавила директриса. — Это-то каким боком к стихам?

— Да-а-а… он слишком многосторонний. И рисует, и поёт, и пляшет, и вяжет, и шьёт.

— Нда-а-а… И вы стихами… Как бы нам всем не запеть про «море — священный Байкал и омулёвую бочку».

— Хм. Чертовщиной пока, вроде, не пахнет.

— Запахнет — поздно будет, — вздохнула директриса. — И… Вот, что… Посоветуйтесь в филармонии. Свяжитесь с ними. Если они хотели предложить Шелесту свою сцену, так может, лучше пусть они первые?

— Тогда теряется весь смысл нашего, хм, творческого начинания.

— Пусть хоть репертуар его проверят и утвердят. Как это у них делается? Я не знаю. И мы тогда…

— М-м-м… Хм! Да… Наверное, так будет лучше.

— Так будет правильнее, — директриса вздохнула. — А лучше, не лучше, — покажет время.

— Ну, вот! Без меня, меня женили, — подумал я, и не собираясь убегать от выходящей из директорского кабинета Лидии Фёдоровны.

— О! Миша! Ты не ушёл! Правильно сделал.

— Хотел дождаться. Я не понял на счёт творческого вечера…

— Всё просто. Ребята говорят, что у тебя хорошие песни.

— Извините, Лидия Фёдоровна, что перебиваю, но я не хочу никакого творческого вечера.

— Но как?

Завуч нахмурилась и даже отступила от меня на шаг.

— Как это: Хочу-не хочу? Так надо! Мы должны приветствовать творческие начинания наших учеников.

Я пожал плечами.

— Приветствуйте. Я-то здесь причём? Почему я должен входить на сцену и выступать перед своими одноклассниками, как какой-нибудь Роберт Рождественский? Представьте, как ко мне потом станут относиться ребята. Я не хочу быть пупом земли, потому что я не пуп, а прыщик на… хм, теле у слона.

Хотел сказать на заднице слона, но воздержался.

Лидия Фёдоровна посмотрела на меня более внимательно.

— Твоя скромность тебя украшает, но как нам тогда, кхм, проявить участие в твоём, хм… Надо использовать твоё творчество для того, чтобы подтолкнуть творчество других учеников. Это очень хороший пример для подражания.

— Всё просто, — сказал я. — Не думаю, что я один пишу стихи. Нужно устроить конкурс стенных газет, посвящённых, например, прошедшему лету. И сделать упор не на художественное оформление, а на стихи. Или просто стихотворный конкурс. На свободную тему. И пусть все читают. И призы выдать всем. За разные, м-м-м… Романтизм, например… За творческую находку, за… что там ещё в стихах может быть? Раскрытие образа… За смелость, за отвагу, за мужество… Как медали… Как боевые награды… Так никому не будет обидно.

Я говорил, смотрел на Лидию Фёдоровну, и видел, как до неё доходит смысл моего предложения. Она улыбнулась.

— Молодец, Миша. Так и сделаем.

— А потом можно переложить стихи на музыку и сделать из них песни. И песни исполнить на школьном вечере. У нас же неплохой вокально-инструментальный ансамбль.

— Был неплохой, да, — она вздохнула. — Но… Ушли ребята. Выпустились… Вы сейчас самые старшие. И так получилось, что заново собирать его надо. Ансамбль…

Она посмотрела на меня сквозь стёкла очков в дорогой роговой оправе.

— Может быть, ты и возьмёшься за него. Проявишь себя на благо, так сказать, нашего коллектива? На Шаморе, говорят, ты очень хорошо в ансамбле играл на гитаре.

— М-м-м… Так там же настоящие музыканты были. А у нас?

— Ничего. Если долго мучится, что-нибудь получится

Глядя на Лидию Фёдоровну, я понял, что попал в свою же ловушку. И одновременно отметил, что и эту Пугачёвскую песню можно схитить. Раз уж на то дело пошло.

— Или её уже записали на диск «Зеркало души»? — задал я сам себе вопрос.

— Не обещаю, что смогу организовать коллектив, — сказал я и подумал. — Чёрт! Придётся озадачиться покупкой электрогитары. И кстати… Не факт ещё, что филармония возжелает меня выставить на своей сцене, когда узнает, что я ученик десятого класса. Да и Ирина Юрьевна могла приостановить своё «протежирование» после того, что услышала от меня на Шаморе. И у меня совершенно не было времени на занятия в художественной самодеятельности.

Одно дело работать с готовым профессиональным музыкальным коллективом, который что угодно сыграет, дай только тональность. И другое дело — учить кого-то играть. Даже готовых музыкантов научить играть в коллективе — семь потов сойдёт, а школьников? Нафиг-нафиг… Но сделаем вид, что согласился. Но времени на школьный ВИА не найдём.

Первый день в школе выдался тяжёлым. Приходилось постоянно кому-то что-то объяснять, рассказывать. Не пошлёшь же нормальных ребят откровенно и грубо. А у меня знакомые были и в десятых классах, и в девятых, и в восьмых. Кто-то рядом жил, с кем-то бегал на соревнованиях по ориентированию, с кем-то в хоккей играл, кто-то просто приходил на школьную площадку летом. Девчонкам вообще никакого повода не надо было. Знали, не знали меня, всё равно приходили, пялились, тыкали пальцем и хихикали. Учителя почти не отставали от девчонок.

После школы я переставил в гараже мотоцикл, и оказалось, что туда спокойно заходит и машина. Гараж был длиной шесть метров и шириной три, а ВАЗ 2101 — в длину — чуть больше четырёх. А мотоцикл был в ширину сантиметров восемьдесят, а в длину чуть больше двух метров. Ещё и для колёс место оставалось.

С появлением машины на мотоцикле ездить расхотелось, а вот на машине наоборот. Во всём теле чувствовался зуд. Хотелось куда-то ехать, но куда? Не на тренировку же? Однако, поехал.

— Так совсем разучусь ходить, — подумалось мне. — С этого всё и начинается. Надо ставить машину на прикол. На Шамору ещё поездим со Светланой. Хм! А зачем на Шамору? А Тихая чем тебе не море? И сегодня можно было пойти. Пацаны, вон, пошли, а я в гараж.

Но сегодня нужно было с тренером поговорить до начала тренировки. Машину поставил напротив окон зала, где обычно ставил мотоцикл. Выйдя и глянув на окно, где стоял тренерский стол, увидел Городецкого-старшего.

— Хм! Надо же! Стоял и ждал? — подумал я. — От стола там прилично. Ещё и весы мешают…

Точно — ждал, потому что кивнул. Обычно, на нас он не реагирует. Да и в окна не смотрит. Что в них смотреть? На автобусы и трамваи? Он в газету смотрит или, когда вдруг очнётся, начинает нас «гонять». Я вздохнул. Что-то мне вдруг почудилось, что идея с приморской краевой федерацией спортивных единоборств «дохлая». Не руководитель Григорич. Надо оно ему? Понятно, что доплата к зарплате. Но так много оргвопросов…

Но нам главное что? Нам главное, чтобы получить статус инструктора и утвердить наши правила и методики тренировок. А их ещё надо согласовать с медиками-врачами. Но это Ирина Юрьевна «пропихнёт» в Москве. А мне нужна корочка «инструктора». Хоть и краевого уровня, да и пофиг.

— Здрасьте, Георгий Григорьевич! — поздоровался я с тренером.

— Здравствуй-здравствуй. Совсем пропал! Бросил старика под танки, а сам?