Кровь хлынула из раны, заливая рубашку, сюртук, капая на пол тёмными, почти чёрными каплями.

Грейсон пошатнулся, но устоял. Он схватил леди Маргарет за запястье свободной рукой,

вывернул его, и нож со звоном упал на пол. Мачеха закричала. От боли или от ярости, он не

понял. Её глаза горели ненавистью.

— Грейсон! — закричала Аурелия, бросаясь к нему, подхватывая его под руку. — Грейсон,

держись!

— Не зовите никого, — прошипела леди Маргарет, глядя на него ненавидящими глазами. — Он всё

равно умрёт. Я попала глубоко. Кровь не остановить.

Грейсон почувствовал, как силы покидают его. Пол уходил из-под ног, и он опустился на стул,

который оказался рядом. Он зажал рану здоровой рукой, но кровь текла сквозь пальцы, заливая

рукав, штанину брюк, пол под ногами.

Аурелия подбежала к нему, разрывая нижнюю юбку на полосы. Её руки дрожали, но она делала

своё дело. Она перевязывала рану. Туго, умело, как солдат на поле боя. Она зажимала артерию,

накладывала повязку, плакала, но не останавливалась.

— Снимите сюртук, — приказала она, и он подчинился, хотя каждое движение отдавалось адской

болью.

— Вы не умрёте, — шептала она, накладывая повязку. — Вы не смеете умирать. Грейсон,

слышите? Вы не смеете!

Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел на её лицо. Бледное, мокрое от

слёз, но сосредоточенное. Её руки были в его крови, но они не дрожали. Она плакала, но

делала своё дело.

— Я люблю вас, — прошептал он, чувствуя, как темнота смыкается вокруг него.

— Я тоже люблю вас. А теперь молчите, ради Бога.

Она затянула повязку, и Грейсон почувствовал, как сознание покидает его. Он видел её глаза.

Полные страха и любви, и позволил себе закрыть свои.

Последнее, что он услышал, был её крик:

— Грейсон! Грейсон!

А потом осталась только тьма.

Глава 18

Дом сэра Ричарда Блэквуда погрузился в тишину. Не ту напряжённую, что была перед приездом

констеблей, а тяжёлую, усталую тишину после бури.

Леди Маргарет увезли в карете под конвоем двух констеблей из Бата. Грузный мужчина в

потрёпанном сюртуке, представившийся констеблем Тернером, записал мои показания, осмотрел

нож, пометил его и упаковал в холщовый мешок. Его молодой помощник, краснея и заикаясь,

переписывал какие-то бумаги.

— Всё чисто, ваша светлость, — сказал Тернер, обращаясь ко мне. — Мы доставим леди Маргарет

в Бат, где судья решит её участь.

Летиция уехала с матерью. Я не стала её удерживать. Девушка рыдала, прижимая к лицу платок,

и повторяла, что ничего не знала, что мать сошла с ума, что её нужно простить. Я молчала.

Мне нечего было ей сказать.

Сэр Ричард остался в своей комнате. Старая нянька поила его успокоительным, и он,

обессиленный, наконец уснул.

А я поднялась наверх, в бывшую спальню Аурелии, где на широкой кровати под тяжёлым стёганым

одеялом лежал Грейсон.

Он не приходил в себя уже несколько часов. Я села на стул у его кровати, взяла его руку в

свои и принялась ждать.

В комнате было тихо. Только потрескивали поленья в камине да ветер шумел за окном, срывая

последние листья с деревьев. Я смотрела на его лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами

под глазами. Повязка на его груди темнела от крови, не свежей, той, что уже запеклась.

Я не сводила с неё глаз, боясь, что она начнёт снова пропитываться алым.

Сколько времени прошло? Я не знала. Час, два, три. Время потеряло смысл. Остались только

он, его дыхание, его пульс под моими пальцами.

— Только не умирай, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Пожалуйста!Не умирай. Ты не

можешь умереть! Я не переживу этого!

Я не знала, когда это случилось. Когда он перестал быть просто мужем, с которым у меня

договор, и стал кем-то большим. Может быть, в тот момент, когда он бросился между мной и

ножом. Может быть, раньше когда смотрел на меня в гроте, и в его глазах горело желание. А

может быть, в самую первую минуту, когда я увидела его в гостиной, пьяного, злого,

растерянного, и поняла, что этот человек — моя судьба.

Я не верила в судьбу. В прошлой жизни, в Москве, я считала себя прагматиком. Костя был

удобным женихом. Стабильным, надёжным, предсказуемым. Я думала, что это и есть любовь. Но я

ошибалась.

Любовь, это когда ты готова умереть за человека. И когда он готов умереть за тебя.

— Ты слышишь меня, Грейсон? — шептала я. — Ты не имеешь права умирать. Ты обещал. Ты

сказал, что мы справимся. Вместе.

Он не отвечал. Его рука была горячей, сухой, и я прижимала её к своей щеке, чувствуя этот

жар.

Врач приехал только через два часа. Пожилой, с усталыми глазами и чёрным саквояжем, туго

набитым бинтами и склянками.

— Доктор Бейли, — представился он, склоняясь над Грейсоном.

Я молча смотрела, как он ощупывает рану, проверяет пульс, заглядывает под веки.

— Ваша светлость, — обратился он ко мне, — кто наложил повязку?

— Я, — ответила я.

Он взглянул на меня с уважением.

— Вы спасли ему жизнь. Если бы не вы, он истёк бы кровью уже через час.

Я кивнула, не сказав ни слова. Мне не нужны были похвалы. Мне нужен был он живым.

Доктор промыл рану, наложил новые швы, туго затянул бинты.

— Первые три дня самые опасные, — сказал он. — Если поднимется жар, обтирайте тело водой с

уксусом, поите отваром коры ивы, следите, чтобы не началось заражение.

Я запомнила каждое слово.

— Я останусь здесь, — сказала я, когда он собрался уходить. — Никуда не уйду.

Доктор поклонился и вышел.

*****

Три дня. Три долгих, бесконечных дня.

Я почти не спала. Сидела на стуле у кровати, меняла повязки, смачивала губы Грейсона водой,

когда он просил пить, ловила каждый его вздох, каждое движение.

Он метался в бреду. Говорил о письмах, о мачехе, о своей матери, которая умерла, когда он

был мальчишкой. Иногда звал меня — Аурелия, Аурелия, — и я отвечала шёпотом, гладила его

лицо, целовала в лоб, и он успокаивался.

— Я здесь, — повторяла я снова и снова. — Я рядом. Ты не один.

Я думала о том, как мы оказались здесь. О том, что я, Настя из Москвы, дизайнер интерьеров,

которую бросил жених за два дня до свадьбы, сижу в английской усадьбе XIX века и держу за

руку раненого герцога.

Если бы кто-то сказал мне об этом месяц назад, я бы рассмеялась ему в лицо.

Но я не смеялась. Я плакала. Плакала от страха, от бессилия, от того, что не могла ничего

сделать, кроме как сидеть и ждать.

На вторую ночь у Грейсона поднялась температура.

Он горел, как в печи. Я раздела его до пояса, намочила тряпки в прохладной воде с уксусом и

принялась обтирать его тело. Мои руки скользили по его груди, по плечам, по животу, и я

чувствовала под пальцами каждый мускул, каждое ребро, каждый шрам.

В свете свечей его тело выглядело уязвимым, почти беззащитным. Шрам ниже ключицы, который я

заметила ещё в гроте, сейчас казался бледнее на фоне красной, воспалённой кожи вокруг раны.

Я провела по нему пальцами, и он вздрогнул.

— Тише, — прошептала я. — Я здесь.

Он не слышал. Но его дыхание стало ровнее.

Я обтирала его снова и снова, пока жар не начал спадать. К утру температура упала, и я,

обессиленная, опустилась на стул, положив голову на край его кровати.

На третью ночь он открыл глаза.

Я сидела в кресле, привалившись к спинке, и дремала, впервые за много часов. Мне приснилось

что-то тёплое, светлое, но я не запомнила, что именно.

А потом я почувствовала, что кто-то гладит мои волосы.

Я подняла голову и увидела его.

Грейсон смотрел на меня. Его лицо было бледным, зелёные глаза мутными от слабости, но в них

читалось узнавание.