вокруг моей ладони. Кожа была шершавой, с мозолями — руки человека, который держит не только

перо, но и шпагу, и поводья.

— Вы проиграете, — вдруг сказал он тихо.

— В чём? — спросила я.

— Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель, родить мне

ребёнка — и не полюбить меня, — сказал он. — Вы ошибаетесь.

— Это вы ошибаетесь, ваша светлость, — ответила я, высвобождая руку. — Я не из тех женщин,

которые влюбляются в своих мучителей.

— Посмотрим, — сказал с высокомерной усмешкой заявил этот наглец.

Грейсон развернулся и пошёл к скамье, где лежала его одежда. Я отвернулась, чтобы не видеть

его обнажённого тела, но краем глаза всё равно заметила, как играют мышцы на его спине, как

вода стекает по ягодицам и ногам.

— Вы можете идти, — сказал он, не оборачиваясь. — Или остаться и полюбоваться. Я не против.

— Вы наглец! — возмущено воскликнула я, выходя за дверь.

— Я герцог, — услышала я его смех.

Я вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной каменной стене. Сердце колотилось так,

что, казалось, выскочит из груди. Щёки горели. Руки дрожали.

Я только что согласилась родить ребёнка мужчине, который меня ненавидит. Мужчине, который

бросил меня в день свадьбы. Мужчине, который стоял передо мной голым и предлагал сделку.

«Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель, родить мне

ребёнка — и не полюбить меня».

Он был уверен в себе. Слишком уверен.

Но он не знал, кто я на самом деле. Он не знал, что я из другого века, из другой жизни. Он

не знал, что я уже пережила предательство, уже научилась не доверять мужчинам, уже построила

вокруг себя стену, которую невозможно разрушить.

Или всё-таки можно?

Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль.

Нет. Я не влюблюсь в него. Я буду выполнять свою часть сделки. Рожу наследника, получу

свободу и уеду. А он останется здесь, в своём Блэквуд-Холле, со своими книгами, своими

гостями и своей ненавистью.

Я выпрямилась и пошла по коридору, стараясь, чтобы шаги были твёрдыми.

Сзади, из грота, донеслись приглушённые звуки. Грейсон одевался. Я не оборачивалась.

Впереди были месяцы жизни под одной крышей с человеком, который одновременно притягивал и

отталкивал меня. Месяцы перепалок, споров, искушений. Месяцы, которые должны были

закончиться либо моей победой, либо моим падением.

Я не знала, чем это кончится.Но я знала одно: я не сдамся!

Глава 5

Грейсон стоял у скамьи, на которой лежала его одежда, и смотрел на дверь, за которой только

что исчезла Аурелия.

Она ушла. Хлопнула дверью. Не сильно, но достаточно, чтобы эхо разнеслось по гроту. Теперь

в помещении было тихо, только вода плескалась о бортики бассейна да капало где-то с потолка.

Он не двигался. Стоял голый, мокрый, сжимая в руке полотенце, которое так и не поднёс к

телу. Вода стекала по груди, по животу, по ногам, собиралась в лужицу на каменном полу.

Грейсон не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме пульсирующего, почти

болезненного желания, которое скрутило внутренности в тугой узел.

— Проклятье, — прошептал он одними губами.

Грейсон хотел Аурелию. Он хотел эту женщину — свою жену, которую он бросил, которую

ненавидел, которой не верил. Он желал её так неистово, что дыхание сбивалось и рвалось из

груди, руки дрожали от жгучего нетерпения, а внизу разгоралось тугое, почти мучительное

напряжение, не оставлявшее ни тени сомнения в силе его желания.

Грейсон хотел её, когда она стояла на пороге и смотрела на него — не на его лицо, а на его

тело, и не могла скрыть этого взгляда, как ни старалась. Он хотел её, когда она говорила о

разводе, о свободе, о том, что не будет жить с мужчиной, который её ненавидит. Грейсон хотел

её, когда она согласилась на его условие — родить наследника, и в её глазах вспыхнул тот

самый огонь, который он увидел вчера вечером.

Грейсон провёл рукой по лицу, стирая капли воды, и тяжело выдохнул.

Он был зол. Зол на себя, на Аврелию, на всё это проклятое положение, в котором он оказался.

Он герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, мужчина, которого боялись и уважали, и

он не мог справиться с собственным телом, которое тянулось к женщине, предавшей его.

«А если она не предавала?» — вдруг послышался внутренний голос. — «А если она говорит

правду?»

Грейсон тут же отогнал эту мысль. Аурелия была опасной. Если он поверит ей,если позволит

себе поверить, что та ночь в оранжерее была не тем, чем казалась,тогда вся его жизнь за

последние дни превратится в фарс. Тогда его гнев, его отъезд, его унижение — всё окажется

напрасным. Тогда он будет не прав.

А Грейсон не мог быть не прав. Он был герцогом. Он всегда был прав.

Грейсон наконец взял полотенце и начал вытираться. Резкими, злыми движениями, растирая кожу

до красноты. Он вытер грудь, живот, руки, ноги, потом набросил полотенце на плечи и подошёл

к скамье, где лежала одежда.

Грейсон одевался медленно, с трудом застёгивая пуговицы на рубашке — пальцы не слушались,

дрожали. Он вспомнил лицо Аурелии, когда она смотрела на его шрам. Её глаза расширились,

губы приоткрылись, и она замерла, как лань перед бегством. Она хотела убежать. Но не

убежала. Она стояла и смотрела.

И он стоял и смотрел на неё. На её платье — скромное, тёмно-синее, с высоким воротником,

которое скрывало всё, что должно быть скрыто, но при этом подчёркивало тонкую талию и

округлость бёдер. На её волосы уложенные в простой узел, из которого несколько прядей

выбились и падали на шею, и он хотел убрать их, провести пальцами по её затылку, наклониться

и…

Грейсон затянул шейный платок так сильно, что чуть не задушил себя, и ослабил узел.

— Харрис! — крикнул он, хотя не знал, услышит ли его дворецкий.

Дверь открылась почти сразу. Харрис стоял на пороге с непроницаемым лицом, делая вид, что

не замечает, в каком состоянии находится его хозяин.

— Вы звали, ваша светлость?

— Принесите бренди в мой кабинет, приказал Грейсон. — И распорядитесь, чтобы через час

подали завтрак в малой столовой. Я буду завтракать один.

— Слушаюсь, ваша светлость, — ответил Харрис и исчез.

Грейсон натянул сапоги, поправил сюртук и вышел из грота. Он шёл по коридору быстрым шагом,

не глядя по сторонам. Слуги, попадавшиеся навстречу, прижимались к стенам и опускали глаза.

Они знали: когда герцог в таком настроении, лучше не попадаться ему под руку.

В кабинете уже горел камин, и на столе стоял графин с бренди и пустой бокал. Грейсон налил

себе щедрую порцию, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и налил ещё.

Он сел в кресло у камина и уставился на огонь.

«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе. «Ты сам загнал себя в ловушку. Ты сам предложил

Аурелии сделку. Ты сам сказал: роди мне наследника и будь свободна. Что ты ожидал? Что она

бросится тебе на шею? Что она скажет: „О да, ваша светлость, я с радостью рожу вам сына,

потому что я безумно вас люблю“?»

Аурелия не бросилась. Она согласилась. Холодно, спокойно, как будто речь шла о покупке

лошади или аренде дома. Она поставила свои условия, он принял их, и они ударили по рукам.

Аурелия не дрожала, когда говорила о ребёнке. Она не краснела, не опускала глаза. Она

смотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни страха, ни желания — только холодная

решимость.

И это бесило его больше всего.

Грейсон хотел, чтобы Аурелия боялась. Хотел, чтобы она умоляла. Хотел, чтобы она плакала и

говорила, что не виновата, что он должен ей верить, что она сделает всё, что он скажет,

только бы он не выгонял её.