жёлтые листья. Где-то в камышах квакала одинокая лягушка — уныло и надсадно.

— Вы любите природу, ваша светлость? — спросила я, не глядя на него.

— Люблю, — ответил Грейсон. — Особенно в это время года.

Он подошёл к каменной скамейке, стоявшей у самой воды, и сел. Потом похлопал по месту рядом

с собой.

— Присоединяйтесь.

Я села. Скамейка была холодной, и я поёжилась, хотя платье было тёплым, а на плечи Молли

накинула мне шерстяную шаль. Грейсон заметил это, он вообще замечал всё, что касалось меня,и

через секунду его сюртук уже лежал у меня на плечах.

— Что вы делаете? — спросила я.

— Согреваю вас.

На мне был его сюртук. Тёплый, пахнущий одеколоном и дымом, с серебряными пуговицами,

которые холодили шею. Я почувствовала себя неловко. Это было слишком интимно, слишком

близко.

— Вы не должны были, — начала я.

— Должен. Вы моя жена. Я отвечаю за ваше здоровье.

— Вы отвечаете за моё здоровье, но не за моё счастье, — сказала я.

— Счастье производное от здоровья, — ответил он. — Больной человек не может быть счастлив.

— Это Софокл? — поинтересовалась я. — Или вы сами придумали?

Грейсон усмехнулся. И это была не усмешка которой он награждал меня вчера за ужином,

холодная и насмешливая, а тёплая, почти человеческая.

— Сам придумал. Прямо сейчас.

— Вы импровизатор, ваша светлость, — заметила я.

— Я герцог, — ответил Грейсон. — Мы все импровизаторы. Иначе нас съедят заживо.

Мы сидели на скамейке, глядя на пруд, и молчали. Ветер стих, и в тишине было слышно, как

где-то в лесу стучит дятел и как шуршат под ногами белки, собирающие жёлуди.

— Вы знаете, — начал он после долгой паузы, — когда я был мальчиком, я ловил здесь лягушек.

Мой отец запрещал мне приближаться к пруду, боялся, что я утону. Но я всё равно приходил.

— И что с ними случилось? — спросила я, имея ввиду бедных лягушек.

— Я отпускал их, — сказал он. — После того, как они обещали больше не квакать по ночам.

Я рассмеялась. Громко, открыто, запрокинув голову к бледному осеннему небу.

— Лягушки не умеют обещать, ваша светлость.

— Умеют, — возразил Грейсон. — Просто на лягушачьем языке. Я не понимал их слов, но верил.

— Вы всегда были таким доверчивым? — спросила я, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Только к лягушкам, — ответил он, и в голосе его прозвучала горечь. К людям никогда.

Я посмотрела на него. На его профиль. Прямой нос, волевой подбородок, чёткую линию скул,

которую подчёркивал утренний свет. Он был красив. Я не могла отрицать этого. Но он был не

просто красив. Он был ранен. И он прятал эту рану под зелёным сюртуком и сапфировыми

запонками, под шляпой и тростью, под всеми этими дурацкими попытками казаться тем, кем он не

был.

— Зачем вы надели зелёный сюртук? — спросила я.

Грейсон осмотрел на меня с подозрением.

— Я уже ответил. Потому что он мне нравится.

— Неправда.Вы надели его, потому что он идёт к вашим глазам. Вы хотели, чтобы я заметила.

Грейсон молчал. Я видела, как он сжимает и разжимает пальцы, как напряглись его плечи.

— И я заметила, — продолжила я, не давая ему времени на возражения. — Ваши глаза сегодня

очень красивые. Зелёный сюртук их подчёркивает.

— Вы смеётесь надо мной, — сказал он, и в его голосе не было обиды. Только усталое

смирение.

— Немного, — призналась я. — Но я говорю правду.

Грейсон отвернулся к пруду, но я успела заметить, как покраснели его уши, даже под полями

шляпы. Герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, краснел, потому что женщина

сказала ему, что у него красивые глаза.

— Вы невыносимы!

— Я герцогиня, — ответила я, передразнивая его интонацию. — Мне позволено быть невыносимой.

Грейсон встал и протянул мне руку.

— Пойдёмте, — сказал он. — Я покажу вам оранжерею. Она старая и заброшенная, но красивая.

Я взяла его руку и встала. Сюртук всё ещё был на моих плечах. Тёплый, тяжёлый, пахнущий им.

Я не вернула его. Да он и не попросил.

Мы пошли по аллее, и я смотрела на него краем глаза. Грейсон шёл рядом. Высокий, прямой, с

тростью в руке и шляпой на голове. Он всё ещё был пижоном в зелёном. Но теперь это вызывало

у меня не насмешку. Что-то другое. Тёплое, щемящее, опасное… Оно поднималось в груди, и я не

хотела признавать, что это было.

Оранжерея показалась из-за поворота. Она была старой, с облупившейся краской, с выбитыми

стёклами, но всё ещё величественной. Вокруг неё росли дикие розы, уже отцветшие, с голыми

шипастыми стеблями, которые цеплялись за юбку, когда я проходила мимо.

— Здесь красиво.

— И запущено, — добавил Грейсон. — Моя мать любила это место. Она приходила сюда каждый

день, поливала цветы, читала книги. Когда она умерла, отец заколотил дверь. Он не мог

смотреть на это место без неё.

— А вы? — спросила я.

— А я могу. И я думаю о том, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть.

Грейсон подошел к двери и дёрнул за ручку. Дверь не поддалась. Она была заколочена снаружи.

— Я прикажу слугам открыть её, — сказал он. — Если хотите.

— Хочу, — отозвалась я. — Я люблю цветы.

Мы пошли обратно к дому. Солнце поднялось выше, и в парке стало светлее. Грейсон шёл рядом,

и я чувствовала тепло его тела даже через его же сюртук, который был на мне.

— Грейсон, — сказала я, когда мы подошли к крыльцу.

— Да?

— Зелёный вам идёт. Правда.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах загорелся тот самый огонь, который я

видела вчера в гроте.

— Спасибо, — хрипло произнёс он. — Я учту.

Он вошёл в дом, а я осталась на крыльце, глядя ему вслед.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. Не от холода,

нет. От чего-то такого, что я не хотела признавать даже самой себе.

Этот напыщенный герцог в зелёном сюртуке, который читал мне стихи Вордсворта и ловил

лягушек в детстве, начинал мне нравиться. Не как муж, не как враг, не как партнёр по сделке.

А просто как мужчина.

И это было опасно.

«Ты влипла, Настя», — сказала я себе.

И улыбнулась.

Глава 9

Грейсон вошёл в дом, снял шляпу и трость, отдал их ожидавшему в холле Харрису и прошёл в

свой кабинет. Он не обернулся, чтобы посмотреть, идёт ли Аурелия следом, он знал, что не

идёт. Она осталась на крыльце, и это было правильно. Ему нужно было побыть одному.

Кабинет встретил его запахом воска и старой бумаги. Харрис уже успел зажечь камин, и огонь

весело потрескивал, отбрасывая блики на полированную поверхность стола. Грейсон сел в

кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Аурелия сказала, что зелёный ему идёт. Она сказала это дважды. Сначала с усмешкой, потом

серьёзно. И он поверил ей. Он, который не верил никому, который научился распознавать ложь

за версту, который видел, как женщины врут ему в глаза, когда говорят о любви, — он поверил

женщине которая предала его.

Или она не предавала,и он ошибался?

Грейсон открыл глаза и уставился в потолок. Мысли путались, как нитки в старом клубке. Он

хотел ненавидеть её, ведь это было бы проще всего. Ненавидеть и не думать о ней. Не

замечать, как она смеётся, запрокинув голову. Не замечать, как её глаза меняют цвет в

зависимости от освещения. Не замечать, как его тело отзывается на каждый её шаг, каждый

взгляд, каждое слово.

Но Грейсон замечал. И ничего не мог с собой поделать.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, не меняя позы.

Вошел Харрис.

— Ваша светлость, прибыл лорд Эдмунд. Он ждёт в малой гостиной.

Грейсон сел прямо. Брат приехал быстрее, чем он ожидал. Письмо было отправлено только